Я старалась изо всех сил. И все же время от времени один из томов выскальзывал и падал в песок. Габор поднимал его, передавал своему папа́, а тот с жуткой бранью засовывал книгу мне обратно под мышку.
— Сука, — заорал он, когда я в третий раз выронила книгу, — язви ее в зад. До сих пор не научилась.
И он уставился на меня своими раскосыми глазами, ожидая реакции. Но она не последовала.
Слезы? Они прошли. Брань становилась все свирепее, голос все громче — я сохраняла благородное хладнокровие. Ночью я дала себе клятву — пока я жива, Зольтан фон Бороши никогда больше не увидит меня плачущей.
Габор тайком кивнул мне. Генерал ухмыльнулся. Но тон так и остался грубым, и на следующий день, и через день, — вся первая неделя прошла под вульгарные окрики. К мукам душевным прибавились муки телесные: болело все! Каждый мускул.
Любое движение причиняло адскую боль. Все тело ныло. Казалось, руки пронзают иголки, а в спину всадили нож — никогда не было мне так худо.
Я не могла ни сидеть, ни лежать, ни ходить, ни стоять — поднимаясь, я какое-то время стояла крючком, не в силах сразу выпрямить спину. И вдобавок ко всему еще и корсет — я вся была комком сплошных терзаний. Но я была влюблена.
И если бы Габор потребовал, я села бы верхом на тигра.
Поэтому день за днем я пунктуально приходила в манеж и выполняла свой долг. И вскоре у меня стало на удивление хорошо получаться. Я прямо сидела в седле с высоко поднятой головой, вытягивала руки, словно держала два стакана воды, и уже не так боялась упасть. Локти автоматически плотно прижимались к туловищу. Торс оставался неподвижным, плечи прямыми, а теорию кафельной печи я помнила даже во сне. Я научилась управлять Адой, направо хлыстом, налево пяткой.
— Только дотронуться, очень мягко, — предостерег меня генерал, — совсем легонько хлыстом, запомните это, Маргита! Моя лошадка — не преступник, которого надо наказать. И не размахивайте хлыстом! Как можно незаметней! У хорошего всадника не видно, когда он дает посыл. Команды должны быть незаметны, словно лошадь идет сама по себе.
Ада была моим спасением — да благословит ее Господь на все времена. Сотни раз она могла показать мне, что не я господин, а она! У животных тоже есть чувство юмора, а ловко сбросить всадника из седла — что может быть забавней. Лошадь сразу определяет, каков ее наездник. Но Ада вела себя сдержанно. Она не выкидывала никаких шуток, пока я не почувствовала себя уверенно на ее хребте. Почему-то она полюбила меня, и мой страх перед ней улетучился.
Я училась галопу. Это было нелегко.
— Нет! — измученно стонал отец Габора целыми днями. — Никакого перца!
Однако в пятницу, 23 июля, ему вдруг все понравилось, и начался новый этап обучения.
В первый раз выехав на улицу, мы скакали вдоль известной своей красотой реки Эннс — прозрачной, как стекло, зеленоватой быстрой горной реки, которая дала имя городу. Светило солнце, от воды веяло прохладой. Взобраться на лошадь помогал мне Габор, заглядывая в самую глубину моих глаз. Ада шла как бы сама по себе, и впервые я испытала чувство, что самое страшное позади. Меня признали два темпераментных господина, и я принадлежала к их кругу.
И тут приключилось испытание огнем. Мы неожиданно встретили дядюшку Луи, верхом на вороном Рио Гранде.
Я уже говорила, что мой дядюшка ежедневно совершал прогулки верхом, чаще всего около пяти, до того как в отеле начиналась вечерняя кутерьма. Это его единственная отрада, любил он повторять. Он еще ни разу не видел меня верхом на лошади.
Тем больше было его удивление. Глаза его загорелись.
— Минка, — воскликнул он, — не могу поверить! Она и впрямь сидит в седле, как заправский драгун, и улыбается, и делает вид, словно всегда это умела.
— Она умеет гораздо больше, — ответил генерал. — Мой дорогой Луи, у малышки есть перец в крови. Мчится галопом, как настоящий венгерский ребенок, выросший в степи. Хотите посмотреть? — И, не дожидаясь ответа, он состроил наводящую ужас гримасу, проревел «Марш, марш! Урра-аааа!» и сорвался с места.
«Только не опозориться», — пронеслось у меня в голове. Я дала Аде знак, и мы припустили вдогонку. Словно в дикой погоне, мы покинули тихую долину и свернули на широкую дорогу для верховых. Мы неслись вперед, деревья мелькали справа и слева, копыта цокали по твердому грунту. Меня растрясло так, что все печенки отшибло, но я уже обрела сноровку. Я сидела в седле, и довольно уверенно. И когда генерал поднял наконец руку — казалось, прошла уже целая вечность, — мне без труда удалось остановить Аду. Дядюшка Луи, который скакал вслед за нами, расточал мне похвалы. Габор сиял от гордости, а Зольтан фон Бороши, бросив на меня испытующий взгляд, изрек:
— Прекрасно! Браво, Маргита! Так держать!
Но на следующий день, тоже на выезде, он то и дело придирался, то же было и в манеже, я опять делала все неправильно, все не так.
Эта суббота после первых похвал была крайней точкой падения за все мое обучение. Шел одиннадцатый день занятий.
Генерал был в мрачном настроении. Невыспавшийся, с красными глазами, с бледными мучнистыми щеками — вчера он опять праздновал в separée до полуночи. А погода была предгрозовая, духота, воздух заряжен электричеством, Ада была невнимательна, я сразу дала два неверных посыла. Этого было достаточно!
— Стоп! — прорычал Зольтан фон Бороши так, что стены задрожали. — Она что, с ума сошла? — Он устремился ко мне и вырвал повод. — Еще чуть-чуть — и эта бестия дала бы моей Аде шпоры. Что она себе позволяет! — Он уставился на меня своими горящими татарскими глазами, поднял руку, и я подумала, что сейчас он ударит меня. Однако я не отклонилась, а умница Ада не испугалась, что было равносильно чуду при таком мощном окрике.
И в этот самый момент разразилась долгожданная гроза. Стало темно, как ночью. От мощного порыва ветра захлопнулись окна. Блеснула молния, раздались раскаты грома, и тут же по крыше забарабанил дождь; казалось, начался второй потоп.
Зольтан фон Бороши отпустил повод и бесцеремонно отвернулся от меня. А когда гроза затихла, он снова обратился ко мне и продолжил, как ни в чем не бывало, свою проповедь.
— Представь себе, — громыхал он, будто я была глухонемой, — на спине у лошади сидит некто, подающий ей знаки. Как может сосредоточиться животное, чтобы понять, что же наконец хочет человек? Оно что, должно подумать, идти ему налево или направо? Лошадь — не профессор. Она всегда старается изо всех сил. А тут люди начинают ее мучить, вонзая ей шпоры между ребер. Чтобы я больше никогда этого не видел! Ненавижу насилие!
Его глаза пронзали меня насквозь. Я молча выдержала этот взгляд.
