Его глаза пронзали меня насквозь. Я молча выдержала этот взгляд.
— На сегодня хватит. Слезай. — Он не стал помогать мне слезть с лошади. Тогда Габор бросился ко мне, поставил на землю и тайком крепко пожал мне руку. — Пусть она постоит и внимательно послушает. Человечество обязано культурой только лошади. А мы так высокомерны — смешные, бессильные карлики. Кто таскал тяжелые грузы? Кирпичи для домов? Опоры для мостов? Камни для соборов? Уголь из шахт? Кто вкалывал до полусмерти? С кровавой пеной у рта? Угадай с первого раза! Без лошадей, без их доброго нрава, без этой силы и терпения у нас не было бы Эннса. Не было бы городской башни. Мощеных улиц. Не было бы нового бульварного кольца в Вене, Оперы, не было бы Хофбурга. И Собора святого Стефана. Не было бы Шенбрунна. Без лошадей не было бы цивилизации. Понятно? Человечество всем обязано лошади. Надо помнить об этом, прежде чем обидеть бедное животное!
Моя рука давно уже покоилась на шее Ады.
— Прошу прощения, — поцеловала я ее замшевую морду, дала кусок сахару и крепко обняла. — Больше этого никогда не будет! Никогда-никогда! Ты самая красивая, ты молодчина, ты самая лучшая… — И я почесала ее за ухом и похлопала, и тут снова вмешался генерал.
— Довольно! Хватит нежностей. Все хорошо в меру. И во всем должна быть цель.
— Опять выволочка? — спросила пришедшая за мной Эрмина. — Что на сей раз было не так?
— Все время одно и то же, — недовольно сказал Зольтан фон Бороши, — женский пол способен только обгадить лошадей.
— Что способен? — испуганно переспросила Эрмина.
— Женщины во всем виноваты. И сами становятся заносчивыми, начинают кусаться и брыкаться, когда им хочешь подтянуть подпругу.
— Кто кусается и брыкается?
— Бабы, — проревел генерал, — вы что, оглохли? — И он уставился на нее своими татарскими глазами. — Где это вас носило?.. Вы выглядите… словно вас только что выудили из реки.
— Меня застигла гроза.
— Какая гроза? — пророкотал генерал.
— Только что. Ливень.
— Ливень? Какой ливень? Послушайте. Я разочарован до глубины души… У этой барышни нет кавалерийского духа.
— Боже мой!
— Не Бог, а дух, — проревел генерал.
— Дух? Какой дух?
— Кавалерийский дух! Он у нее отсутствует!
— Понимаю, не хватает кавалерийского духа, — успокаивающим тоном проговорила Эрмина, — но что значит…
— Не доводите меня до бешенства, — разозлился Зольтан фон Бороши. — Выросли в гарнизонном городе и не знаете, что такое кавалерийский дух.
— Конечно же, знаю.
— Габор! Поди-ка сюда! Изложи дамам урок по теории, — и, заложив руки за спину, он яростно заходил взад-вперед.
Габор подошел к нам и улыбнулся, как бы извиняясь.
— Вот, послушайте, пожалуйста. Только человек с храбрым сердцем и верной душой, доверяющий себе и своей лошади, о которой он бережно заботится, имеет кавалерийский дух. Для него не существует трудностей, — продолжил Габор, посмотрев на меня со значением, — и даже в отступлении он видит лишь средство при благоприятных условиях вновь перейти в наступление.
— Так точно! Немедленно в наступление! — пробасил генерал. — В этом удаль кавалеристов. Никогда не сдаваться! Такова теория, сударыни. А знаете, что кавалерийский дух значит на деле? То, что всадник лошадь свою любит больше, чем себя самого. Вот что это значит. И он скорее вонзит шпоры себе в задницу, чем своему дорогому четвероногому товарищу. Это все на сегодня. Всего хорошего! — И он слегка поклонился Эрмине.
— Завтра, в воскресенье, здесь, ровно в то же время. Целую ручки. Позвольте откланяться. Адье.
Он сделал знак Габору следовать за собой и в сопровождении сына и любимой кобылы устремился к воротам.
Повисла мертвая тишина.
Я покосилась на Эрмину. Щеки ее пылали, грудь высоко вздымалась и опускалась, будто она задыхалась.
— Ты дала Аде шпоры? — спросила она наконец.
— О, нет! Но уже подумывала об этом.
— Только подумала? А он орет, словно его поджаривают на вертеле.
— Он угадывает мысли, когда речь идет о верховой езде.
Моя маленькая гувернантка глубоко вздохнула.
— Значит, таков тон, когда меня здесь нет, — заключила она. — Девочка моя, прости. Когда ты описывала ситуацию после первого урока… честно говоря, я думала, ты преувеличиваешь, поддавшись своей буйной фантазии. А оказалось, что непристойности здесь так и сыплются. Вот только прекращать теперь… уже слишком поздно. Ты должна заставить себя, — и она указала на мое ухо, — сюда влетает, а в другое ухо тут же вылетает. Забудь все, что слышала… обещай мне это.
— Обещаю, — сказала я и только теперь заметила, что моя бедная гувернантка насквозь промокла. Большой алый шелковый бант свисал с полей ее шляпы, напоминая увядший мак. Черные локоны на затылке развились, а летнее платье в сине-белую полоску промокло так, что были видны пластинки ее маленького кринолина.
— Вы пришли пешком? — встревожилась я.
— Ну что ты. Меня привез бургомистр. Верная душа. Но наш одноконный экипаж был открытым, и мы угодили под дождь. Теперь он отправился обратно в город и вернется за нами с сухим экипажем. Ну, расскажи мне, как обстоят дела. Вы выиграете 18 августа?
— Я не знаю.
— Все еще нет? — разочарованно сказала Эрмина.
— Он даже намеков не делал. А что он вам говорит в мое отсутствие?
— Ни слова. А когда его кто-нибудь спрашивает, в отеле… — Эрмина чихнула несколько раз подряд. — О, пардон, я начинаю замерзать. Когда его кто-нибудь спрашивает, он отвечает сатанинской ухмылкой, и никто ничего не может понять.
Этого-то я и боялась.
Я молча вышла с озябшей Эрминой к воротам дожидаться бургомистра. По дороге домой я тоже не проронила ни слова. Безмолвно сидела в удобном маленьком экипаже с закрытым верхом, защищавшим от дождя, держала Эрмину за руку, чтобы согреть ее, и испытывала чувство стыда.
Одна-единственная похвала за одиннадцать дней означала только одно: во мне ошиблись. И все было просто представлением. Поэтому грубый тон, плохое настроение. Пари проиграно. Генерал знал это. И Габор тоже.
Боже мой, столько усилий — и ради чего?
Я еще не упоминала, что вся моя жизнь теперь определялась нашим генералом. Все изменилось за одну неделю, меня держали взаперти, словно несчастную языческую деву перед закланием на великий праздник.
Мне запретили все. Кроме занятий английским, все было забыто — живопись, музицирование, писание писем, прогулки в экипаже, визиты. Мне не позволили взять роль в прелестной новой пьесе «Вокруг света за восемьдесят дней» Жюля Верна. Не разрешали посещать репетиции церковного хора и участвовать в концертах хорового общества. Я не могла носить локоны распущенными, их каждый день заплетали в толстую косу под девизом: во всем должен быть порядок. И в прическе тоже. Мне не разрешили поехать в Штирию по приглашению господина бургомистра, обновлявшего свой новехонький экипаж с мягкими кожаными сиденьями. С ним отправился союз юных дев. А также Габор и генерал. Я была отгорожена ото всего мира, и разрешалось мне только читать истории о лошадях, которые присылали мне в комнату, и есть, как молотильщик, каждый день второй завтрак по-венгерски, а чтобы у меня прибавилось сил, хорошенько отдыхать, — и все для того, чтобы потом ежедневно утверждаться на спине у Ады, с неизменной улыбкой, как будто это доставляло мне огромное удовольствие.
