Читаем без скачивания Бен-Гур - Лью Уоллес

Раб поклонился, ожидая продолжения.

— И скажи еще, что я вернулся преломить хлеб с другим гостем, и если Балтазар пожелает разделить его с нами, то здесь хватит на троих, и это не уменьшит долю птиц.

Посланный ушел.

— Теперь давай отдохнем.

Сказав это, Ильдерим опустился на диван и сел точно так же, как сидели в тот день купцы на Дамаскских базарах; устроившись удобно, он перестал расчесывать бороду и степенно произнес:

— Поскольку ты мой гость, пил мой лебен и скоро отведаешь моей соли, я почитаю себя в праве спросить, кто ты и из какого рода.

— Шейх Ильдерим, — сказал Бен-Гур, спокойно выдерживая взгляд, — прошу тебя не счесть мои слова за пренебрежение вопросом, но скажи, бывало ли в твоей жизни, что ответить на такой вопрос значило совершить преступление перед самим собой?

— Клянусь славой Соломоновой, да! — ответил Ильдерим. — Предать себя иногда не меньший грех, чем предать свое племя.

— Благодарю, благодарю тебя, добрый шейх! — воскликнул Бен-Гур. — Иной ответ не мог прозвучать из твоих уст. Теперь я знаю, что ты хочешь лишь найти подтверждение доверию, за которым я пришел к тебе, и подтверждение это для тебя интереснее, чем события моей недолгой несчастной жизни.

Шейх кивнул, и Бен-Гур поспешил продолжить.

— Значит, тебе приятно будет услышать, что я не римлянин, как предполагает названное тебе имя.

Ильдерим зажал бороду в кулак, глаза его мерцали под сдвинутыми бровями.

— Далее, — продолжал Бен-Гур, — я израилит из колена Иудина.

Шейх чуть приподнял брови.

— Но и это не все. Шейх, я еврей, претерпевший от Рима такую обиду, по сравнению с которой твоя — лишь детская шалость.

Старик нервно расчесывал бороду, и брови опустились так низко, что скрыли блеск глаз.

— И еще: клянусь тебе, шейх Ильдерим, клянусь заветом Господа с моими отцами, что если ты дашь мне возможность отомстить, деньги и слава победы будут твоими.

Лоб Ильдерима разгладился, голова поднялась, лицо осветилось и, кажется, видно было, как довольство возвращается к нему.

— Довольно! — сказал он. — Если даже у корней твоего языка свернулась ложь, то сам Соломон был бы перед ней бессилен. В то, что ты не римлянин, что как еврей ты хранишь обиду на Рим, и тобою движет месть — в это я верю, и довольно об этом. Но каково твое искусство? Каков твой опыт в гонках на колесницах? И лошади — можешь ли ты превратить их в творения своей воли? Чтобы они узнавали тебя, шли на твой зов? Чтобы по твоему слову бежали из последних сил и дыхания? И можешь ли в решающий момент влить в них силы для могучего рывка? Это, сын мой, даровано не каждому. О, клянусь Богом, я знал царя, который правил миллионами и был несравненным властелином, но не мог завоевать уважения лошади. Заметь, я говорю не о тупых животных, выродившихся телом и кровью, с умершим духом; но о таких, как мои — цари своего племени, чей род восходит к табунам первого фараона, моих друзьях и помощниках, которые, живя в моих шатрах, стали равными мне; которые к своим инстинктам прибавили наш разум, а к своим чувствам — нашу душу, так что теперь знают все о тщеславии, любви, ненависти и презрении; на войне они — герои; тому, кому дарят свое доверие, верны, как женщины. Эй, сюда!

Подошел раб.

— Пусть войдут мои арабы.

Слуга быстро отодвинул полог, открывая взглядам несколько коней, медлящих, будто желая убедиться, что их приглашают войти.

— Входите, — сказал им Ильдерим. — Почему вы медлите? Разве все мое не ваше? Входите, говорю вам!

Они приблизились.

— Сын Израиля! — сказал хозяин, — твой Моисей был великим человеком, но — ха-ха-ха! — я не могу удержать смех, когда думаю, что он позволил твоим отцам держать медлительных волов и тупых ослов, но запретил разводить лошадей. Ха-ха-ха! Думаешь, он поступил бы так, увидев этого… и этого… и того?

Он дотянулся до морды первого коня и похлопал ее с бесконечной гордостью и нежностью.

— Заблуждение, шейх, заблуждение, — мягко возразил Бен-Гур. — Моисей был воином, равно как и законодателем; а разве может воин не любить творений войны, как эти?

Изысканная голова — большие, кроткие, как у оленя, глаза, полускрытые густой челкой, маленькие, остроконечные, подавшиеся вперед уши — приблизилась к его груди. Ноздри ее были расширены, а верхняя губа шевелилась, будто произнося: «Кто ты?»; и вопрос этот не был менее ясным оттого, что не прозвучал вслух. Бен-Гур узнал одного из четырех виденных на стадионе скакунов и протянул прекрасному животному раскрытую ладонь.

— Они скажут тебе, эти святотатцы — да укоротятся их дни и уменьшится их род! — шейх говорил с чувством человека, перенесшего личное оскорбление, — что лучшие наши скакуны происходят с несейских пастбищ Персии. Бог дал первому арабу бескрайние пески, несколько безлесных гор да редкие колодцы с горькой водой и сказал: «Вот твое владение!» А когда несчастный пожаловался, Всемогущий сжалился над ним и сказал еще: «Возрадуйся! ибо будешь дважды благословен среди людей». Араб услышал и вознес благодарность, и с верой в душе отправился на поиски благословений. Сначала он обошел свою землю вокруг, но не нашел ничего; тогда он направил свой путь в глубь пустыни, шел долго и в самом сердце песков нашел островок зелени, приятный взгляду, а в сердце этого острова — стадо верблюдов и табун лошадей! Он взял их и заботился о них во все дни свои, потому что они — лучшие дары Господа. И из этого зеленого острова происходят все лошади земли; они дошли до пастбищ Несеи и на север до ужасных долин, терпящих бесконечные удары с Моря Холодных Ветров. Не сомневайся в этом сказании, ибо если усомнишься, никакой амулет не даст тебе власти над арабом. Нет, я докажу.

Шейх хлопнул в ладоши.

— Принеси записи племени, — сказал он подбежавшему рабу.

В ожидании шейх играл с лошадьми, похлопывая их по шеям, расчесывая пальцами челки, оказывая знаки внимания каждому из коней. Но вот появились шесть мужчин с кедровыми сундуками, окованными медью.

— Нет, — сказал Ильдерим, когда ноша была поставлена у дивана, — я имел в виду не все, а только записи о лошадях — этот. Откройте его, а остальные унесите.

Сундук был открыт, и в нем оказались пластинки слоновой кости, нанизанные на большие кольца из серебряной проволоки, атак как каждая пластинка была не толще облатки, то на кольце умещалось несколько сотен их.

— Я знаю, — сказал Ильдерим, беря несколько колец, — я знаю, с каким тщанием ведутся записи о каждом новорожденном в Храме Святого Города, чтобы каждый сын Израиля мог проследить свой род до его начала, даже если оно было прежде патриархов. Мои отцы — да будет жить вечно память о них! — не сочли грехом позаимствовать идею и приложить ее к своим бессловесным рабам. Посмотри на эти таблички!

Бен-Гур взял кольца и, разделив пластины, увидел, что они покрыты грубыми письменами на арабском, выжженными раскаленным острием.

— Можешь ли ты читать их, сын Израиля?

— Нет, тебе придется объяснить их значение.

— Так знай же, что каждая табличка содержит имя одного из жеребят чистой крови, родившихся у моих отцов на протяжении многих сотен лет; а также имена жеребца и кобылы. Возьми их и обрати внимание на возраст табличек, чтобы мои слова имели больше веры.

Некоторые таблички совершенно истончились, и все пожелтели от времени.

— В этом сундуке хранится безупречная история; безупречная, поскольку подтверждена, как редко бывает с историей. Она рассказывает, от какой ветви произошел тот конь и этот. Ха-ха-ха! Я могу рассказать тебе о чудесах, свершенных их предками. Быть может, я и сделаю это в более подходящее время, пока же довольно сказать, что никогда их не настигала погоня; и никто — клянусь мечом Соломона! — не уходил от их преследования! Это, заметь, в песках и под седлом; но сейчас — я не знаю — я боюсь, ибо они впервые узнают хомут, а успех требует очень многих условий. Они горды, быстроноги и выносливы. Если я найду того, кто справится с ними, они победят. Сын Израиля, если этот человек — ты, клянусь, ты назовешь счастливейшим в своей жизни день, когда подошел к моему шатру. Теперь говори.

— Теперь я знаю, — сказал Бен-Гур, — почему в любви араба конь следует сразу за сыном, и знаю, почему арабские скакуны — лучшие в мире; но, добрый шейх, я не хотел бы, чтобы ты судил обо мне только по словам; ибо ты прекрасно знаешь, что лучшие обещания людей не всегда удается сдержать. Испытай меня на любой ровной площадке, а уж тогда доверь четверку.

Лицо Ильдерима снова осветилось, и он хотел отвечать.

— Мгновение, добрый шейх, одно мгновение! — перебил Бен-Гур. — Позволь мне закончить. Я получил много уроков у римских учителей, не подозревая, что смогу применить в подобных обстоятельствах. И я говорю тебе, что эти сыны пустыни, каждый из которых в отдельности быстр, как орел, и вынослив, как лев, проиграют, если не научатся бежать в упряжке. Ибо согласись, шейх, что в каждой четверке всегда есть самый быстроногий и самый слабый; и поскольку скорость определяется по слабейшему, то главные хлопоты всегда доставляет лучший. Так было сегодня, когда возница не смог заставить лучшего бежать в лад со слабейшим. Мое испытание может дать тот же результат; но если так, я скажу тебе об этом сразу — клянусь. Если же я сумею добиться, чтобы они бежали вместе, послушные моей воле, то ты получишь свои сестерции и венец, а я буду отомщен. Что скажешь ты?