Как бы ни складывалась служба боярина князя Дмитрия Трубецкого, полностью отрицать его прежние заслуги никто не мог. Показательно, что когда в июне 1619 года из польского плена возвращался царский отец — будущий патриарх Филарет, князь Дмитрий Трубецкой участвовал во всех торжественных встречах на самом почетном месте. Это был короткий и радостный для всех период времени, когда казалось, что с приездом Филарета будут забыты все прежние счеты по поводу того, кто и как служил или не служил Тушинскому вору и «Литве». Встречу митрополита Филарета на подъезде к Москве доверили тем боярам, кто больше всего сделал для освобождения Москвы и участвовал в царском избрании в 1613 году. В воспоминание о временах прежнего общего земского совета было организовано представительство как Думы, так и освященного собора. Первым митрополита Филарета встретили в Можайске князь Дмитрий Михайлович Пожарский и рязанский архиепископ Иосиф. Можно было бы подумать, что право самым первым встретить царского отца было предоставлено князю Пожарскому в виду исключительности его заслуг перед Московским государством. Но так было лишь отчасти, потому что наиболее почетной была не первая встреча на пути к Москве, а последняя — перед въездом в столицу. Следующими митрополита Филарета в Вязьме встречали известный воевода казанской рати и член ярославского «Совета всея земли» боярин Василий Петрович Морозов и вологодский архиепископ Макарий. А в Звенигороде дошла очередь до патриаршего местоблюстителя крутицкого митрополита Ионы и князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого. «Все бояре» встречали царского отца, как свидетельствовал «Новый летописец», «на последнем стану к Москве»[270].
Однако новая расстановка сил при дворе с возвращением и интронизацией патриарха Филарета оказалась в итоге не в пользу князя Дмитрия Тимофеевича. Наверху по-прежнему оставались те, кто входил в ближний родственный круг Романовых (хотя Филарет и устранил от власти Салтыковых и некоторых других, кто злоупотребил доверием юного царя). Ни разу князь Дмитрий Трубецкой не назначался в судьи какого-либо приказа. Верным признаком неустойчивого положения того или иного человека при дворе всегда были проигранные им местнические споры. В 1622 году у князя Трубецкого произошел спор при «сказывании» боярства Семену Васильевичу Головину — потомку рода московских казначеев. Но катастрофой для его карьеры стало местническое дело, возникшее во время первой, несчастливой свадьбы царя Михаила Романова с княгиней Марией Долгорукой в 1624 году. Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой спорил о местах с младшим братом прежнего царя Василия Шуйского — князем Иваном Ивановичем Шуйским. Итогом стало обидное удаление Трубецкого из Москвы на службу первым сибирским воеводой в Тобольск. Там он и умер 24 июня 1625 года, совсем еще не старым человеком. Тело князя было перевезено из Сибири его вдовой княгиней Анной Васильевной и похоронено в родовом некрополе князей Трубецких в Троицесергиевой лавре.
Год 7120-й.
НИЖЕГОРОДСКОЕ ОПОЛЧЕНИЕ
ОСВОБОЖДЕНИЕ МОСКВЫ
В новолетие 1 сентября 1611 года во многих концах страны уже знали о падении Смоленска и Новгорода и о распре воевод под Москвой, закончившейся гибелью Прокофия Ляпунова и, как говорили, исходом после этого чуть ли не половины земского войска. Большинству казалось, что остался только один выход: смириться и подчиниться неизбежному приходу в столицу нового правителя — королевича Владислава Сигизмундовича, которому уже присягнули на верность. Его по-прежнему поддерживала Боярская дума в Москве, добивавшаяся от короля Сигизмунда III подтверждения, что тот непременно даст своего сына на пустующий царский трон. Наконец желаемый королевский лист был получен. Надеясь, что на этот раз все обещания будут исполнены, бояре из Москвы писали в подмосковные полки воеводам князю Дмитрию Трубецкому и Ивану Заруцкому. От себя же они выслали в Речь Посполитую, на ближайший сейм, посольство во главе с боярином князем Юрием Никитичем Трубецким. Король Сигизмунд III тем временем наслаждался триумфальным возвращением в Вильно и Варшаву, где состоялось прославление смоленского победителя, пленившего русского царя Василия Шуйского.
Положение в Москве тоже благоприятствовало польско-литовским войскам, давно превратившимся из гостей в хозяев столицы Русского государства. Удачно для себя расправившись с Прокофием Ляпуновым, Александр Госевский и его войско одновременно решили в Москве главную стратегическую задачу, разорвав едва не сомкнувшееся кольцо блокады. В начале августа в столицу вошло с запасами войско гетмана Яна Сапеги, буквально растерзавшее московскую казну и наконец договорившееся с Госевским о разделе добычи. Не пощадили даже золотую статую Христа, когда-то изготовленную немецкими мастерами для грандиозного храма, строившегося Борисом Годуновым в Кремле. Фигуры апостолов еще раньше распилил (в прямом смысле) царь Василий Шуйский, отдавший годуновское золото на переплавку и выдачу жалованья шведским наемникам, воевавшим вместе с князем Михаилом Скопиным-Шуйским. А статуей Христа поживились «защитники веры» из войска Сапеги… Царские короны, хранившиеся в казне, достались отнюдь не королевичу Владиславу, а его нетерпеливым и жадным до сокровищ царской казны подданным из Польши и Литвы[271]. Другие же «подданные» — из Московского государства — могли лишь бессильно смотреть на то, что происходит у них на глазах. Но так было не со всеми…
После гибели в полках воеводы Прокофия Ляпунова произошел раскол внутри земских сил. Именно с этими событиями в первую очередь связана история нижегородского движения Кузьмы Минина и князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Однако начальные обстоятельства создания ополчения в Нижнем Новгороде почти неизвестны. Город услышал призыв о создании нового движения от Кузьмы Минина, а сам Кузьма был вдохновлен призывами из Троицесергиева монастыря — такой обычно рисуется картина возникновения ополчения под влиянием прежде всего «Сказания» Авраамия Палицына. Пересмотр распространенных мнений начался с книги Ивана Егоровича Забелина о Минине и Пожарском. Историк считал, что троицкая грамота 6 октября 1611 года достигла Нижнего Новгорода тогда, когда новое земское движение там уже существовало. Новые аргументы добавили Сергей Федорович Платонов и его ученик Павел Григорьевич Любомиров, автор остающейся лучшей и до сих пор самой полной истории нижегородского ополчения[272]. Оказалось, что «программа», предлагавшаяся троицкими грамотами, никак не соответствовала первоначальным целям движения; власти Троицесергиева монастыря продолжали поддерживать подмосковные полки, в то время как в Нижнем Новгороде противопоставляли себя казакам[273]. Содержание троицких писем явно обусловливалось стремлением помочь воеводам подмосковного ополчения, которым Троицесергиев монастырь был обязан своей защитой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
