— Пан москаль, спасите Гадею!
От неожиданности Тимоха чуть не потерял дар речи. Такого перехода от удовольствия к просьбе он не ожидал.
— К-какую Гадею? — пробормотал парень, еще не очень-то хорошо понимая, чего от него хотят.
— Спаси его, — зашептала девка. — Спасешь? — требовательно спросила она.
— Ну давай хоть закончим вначале, а потом и поговорим, — восстанавливая дыхание, пробормотал Тимофей. — Ну нельзя же так — с ходу да в лоб!
— Спаси, — продолжала стенать Витуся.
Витуся, обмякнув, глядела в потолок. Потом, мешая польские и русские слова, принялась рассказывать:
— Мы с Гадеей в одном селе росли. Его дом да моя хата рядом стояли. И поля родительские рядом были. Из-за этих полей родители наши (до них — их родители) постоянно бранились да дрались. То один, то другой межу перепахивал. Уж чего только и не делали — и детишек на меже пороли, чтобы помнили, и колья вбивали, а все едино — год-другой тихо, а потом ругань и драки. А дядька Гадеи, дак тот совсем моего деда убил. Правда, мой-то батько за это того дядьку тоже прибил. Ну а потом решили — чтобы дальше-то не спорить, надо выдать меня замуж за Гадея. Только молод он еще был. Решили годика два подождать, чтобы он в силу вошел. А я-то сначала только и смеялась: ну, хорош женишок — от горшка два вершка да моложе меня. Ему-то двенадцать было, а мне — шестнадцать. Я-то уже в самый сок вошла и даже уже и с парнем спозналась. А он — сопляк сопляком. Ну а Гадея хоть и маленький, а все ходит за мной следом да караулит, чтобы я ни с кем не встречалась. Чтобы, значит, девичью честь берегла! Сказал как-то мне, как большой: «Смотри, мол, Витка, что до меня было — прощаю! Но теперь я твой жених. Так что ты для меня, словно девка неголубленная, потому ни с кем чтобы ни-ни!» Я-то только и посмеялась да к ухажеру-то к своему и пошла. А он, мелкий, как узнал-то? Прибежал да на парня драться кинулся. Тот, понятное дело, побил его крепко, но со мной больше дела не хотел иметь. «Зачем по пустяшному делу себе врагов наживать? Ну, не убивать же парня, что из-за невесты старается?» Я уж так озлилась на Гадею, что решила: ни в жизнь за него не пойду! Ну а коли и пойду, так вначале со всеми парнями местными спознаюсь! А он караулил меня всюду. Следом ходил. Да и парни, даром что маленький, — бояться его стали. Вот, мол, дурной какой! Я-то позлилась-позлилась да и подумала: «А может, хоть и маленький, зато любить меня будет!» А он, — усмехнулась девка, — даром что маленький, да привел меня как-то на нашу межу — давай, мол, посмотрим, за что деды-прадеды дрались, — да той же меже меня и завалил. Я вначале-то даже и не сопротивлялась — смеялась только: ну, думаю, чего ж он своей «женилкой»-то сделает? А он такое сделал!
Витуся мечтательно улыбнулась, закрыла глаза и принялась поглаживать Тимоху, отчего тот опять загорелся желанием. Но девка, оставив ласки, продолжила:
— Так он такое сделал, что мне ни до его, ни после лучше уж и не было! Все думаю — можно и не ждать, чтобы он в возраст-то вошел. Пошла я к батьке, чтобы свадьбу быстрее справить, а там холопы пана Мехловского сидят. Вот, говорят, недоимки у батьки: либо землю его заберем, либо — дочку в холопки. Батька подумал да меня в холопки и отдал. Ну а как было не отдать? У него, кроме меня, еще две девки да малец… А в холопках-то пан Стась меня первым взял да озлился очень, что не девкой я оказалась. Приказал меня в комнатные девки отдать — белье стелить, посуду ночную выносить да гостей ублажать.
— А Гадея? — спросил Тимофей, осторожно поглаживая Витусю по спине, чтобы не спугнуть раньше времени.
— Гадея, — горько усмехнулась девушка, — к пану пришел да потребовал, чтобы тот ему невесту вернул. А пан Стась посмеялся да велел ему плетей всыпать с десяток. А Гадея, когда плетей ему всыпали, на пана кинулся. Ну, после этого его уже пороли так, что мясо от костей отставать стало, а потом на задний двор кинули, чтобы подыхал как собака. Не знаю, как же он и выжил-то после такого!
— Силен парень! — с уважением сказал Акундинов, невероятными усилиями сдерживая свое желание, понимая, что сейчас лучше к девке не лезть. Но и терпеть — невмоготу…
— Потом отлежался он где-то да на Сечь ушел к запорожцам. Год назад люди его в отряде Горунки видели. А когда пан Станислав в Краков уезжал вместе со шляхтой, то и сам Гадея сюда приходил. Слуги-то испугались — думали, он их убивать будет. А пану Мехловскому о том ничего не сказали, боялись.
— И что тут твой жених делал? — поинтересовался Тимофей.
— То самое делал, что и ты! — гордо сказала полячка.
— Да неужели? — притворно спросил Акундинов, почувствовав, что уже не в силах сдерживать себя. Как это уже бывало, его разжигали такие воспоминания. — Только как же мне его спасти? — пробормотал Тимофей. Потом зашептал жарко на ухо, поворачивая девку к себе: — Ты бы подсказала, что ли…
— Подожди, пан, — попыталась отпихнуть его Витуся, но не смогла…
— Ну и как мне его спасать? — повторил Тимофей спустя какое-то время. — Идти в темницу, двери и окна ломать? Так ведь не справлюсь. А с паном Станиславом поговорить — так будет ли он меня слушать?
— Не знаю, пан, — принялась рыдать девка. — Только у меня на вас вся надежда! Меня больше никто и слушать-то не будет. Попросите пана Мехловского! Ведь пан — он Гадея либо на кол посадит, либо шкуру живьем спустит. А на колу-то, бывало, до трех дней умереть не могли да с кожей-то содранной жили долгонько.
— А коли хозяйку попросить? — предложил Тимофей.
— Хозяйку… — усмехнулась девушка. — Да пани Тереза еще хуже пана будет. Пан-то, он сгоряча накричит, может и зарубить, да казнить приказать. А пани… Она любит смотреть, как хлопов порют. Горничные говорят, что для пани Терезы — это все равно, что с мужиком побыть. Помоги, пан, Гадею. Ведь ему же только четырнадцать лет всего и есть… — опять принялась рыдать девка.
— Попробую, — неуверенно пообещал Тимофей, обдумывая возможный разговор с паном Мехловским. Ну, попробовать-то можно, только… Только стоит ли ссориться с покровителем из-за постельной девки?
Утром, после завтрака во дворе вершился суд. Пан Станислав сидел в простом деревянном кресле. Рядом, на низком, зато не в пример удобном, — пани Тереза. За спиной у пана стояли ксендз и доверенные шляхтичи. Прочие, вместе с холопами и егерями, охраняли пленников. Акундинову показали место по правую руку от пана. Он даже и не знал — оказан ли ему почет или — нет. Костка «Конюшевский», кто мог бы разъяснить, до сих пор «дегустировал» вина.
На замковой площади стояли вчерашние пленники. Их было немного — человек двадцать. Баб и детей среди них не было видно. Возможно, что «волки» были отделены от «агнцев» еще в подвале. Вокруг толпились селяне. Опять-таки не было привычного для русского человека плача и проклятий, которые, как известно, сопровождают казни. Как ни крути, среди тех, кто был приговорен к казни, были и родственники крестьян, и те, кто грабил. Былины про благородных разбойников, грабящих богатых и помогающих бедным, не стоят и выеденного яйца. А вот ограбить сотню старушек, получив с каждой жертвы по рублю, хоть и дольше, но куда надежнее и безопасней, чем ограбить купца, получив все ту же сотню.
