Мальчик, беспомощный, весь дрожал.
— Возвращайтесь. Я не хочу, чтобы вы меня здесь убили.
— Ради Бога, иди. Не стой, — сорвался стрелок. — Эта штука сейчас обвалится.
Теперь мальчик шел пошатываясь, как пьяный, выставив перед собою дрожащие руки и растопырив пальцы.
Они поднимались.
Да, здесь все проржавело еще сильнее. Проломы шириною в одну, две, а то и три шпалы попадались все чаще, и стрелок начал уже опасаться, что в конце концов они выйдут к длинному провалу, где между рельсами будет только пустое пространство, и придется им либо повернуть назад, либо идти по самим рельсам, балансируя на головокружительной высоте над пропастью.
Стрелок смотрел прямо вперед, не отрывая глаз от пятна света.
Теперь сияние стало окрашиваться в голубой цвет; по мере того, как они приближались к источнику света, он становился все мягче, и свечение камней бледнело, растворяясь в нем. Пятьдесят еще ярдов? Сто? Определить было сложно.
Они шли вперед. Теперь он смотрел себе под ноги, переступая со шпалы на шпалу, а когда снова поднял глаза, пятно света превратилось в дыру: это уже был не свет, а выход. Они дошли. Почти дошли.
Тридцать ярдов, да. Девяносто коротеньких футов. Значит, все-таки это возможно. Быть может, они догонят еще человека в черном. Может быть, в ярком солнечном свете цветы зла у него в душе высохнут и увянут, и все станет возможным.
Что-то закрыло собою свет.
Стрелок вздрогнул и, подняв глаза, увидел темный силуэт, перекрывающий и поглощающий свет: остались только дразнящие голубые полоски по контуру плеч и в разрезе между ногами.
— Привет, ребята!
Голос человека в черном разнесся эхом в этой гулкой каменной глотке, так что сарказм его прогремел могучим обертоном. Стрелок слепо пошарил рукою в поисках челюсти-кости. Но ее не было. Где-то она затерялась. Кажется, он уже израсходовал всю ее силу.
Человек в черном смеялся над ними, и смех этот гремел, бился, точно прибой, о камни, заполняя собою пещеру. Мальчик вскрикнул и вдруг пошатнулся, взмахнув руками.
Металл под ними дрожал и гнулся. Медленно, как во сне, рельсы перевернулись. Мальчик сорвался. Рука взметнулась в воздух, точно чайка во тьме — выше, еще выше. А потом он повис над пропастью, и в темных глазах его, что буквально впились в стрелка, теплилось слепое последнее осознание.
— Помогите мне.
И раскатистое, гремящее:
— Ну иди же, стрелок. Иначе тебе никогда меня не поймать!
Все фишки уже на столе. Все карты открыты. Все, кроме одной. Мальчик висел над пропастью живой картой Таро: повешенный, финикийский моряк, потерпевший крушение в стигийском море. Он еще держится на волнах, но уже скоро пойдет ко дну. Невинная жертва.
Тогда подожди. Я сейчас.
— Так мне уйти?
Такой громкий голос. Мешает сосредоточиться. Сила, способная затуманить человеческий разум…
Постарайся не сделать хуже. Возьми грустную песню и спой ее лучше, красивее…
— Помогите мне.
Мост продолжал проворачиваться. Он кренился со скрежетом, проседая, вырывая крепления, поддаваясь…
— Стало быть, я пошел. Счастливо оставаться.
— Нет!
Его ноги, преодолев наконец энтропию, приковавшую его к месту, внезапным прыжком сами перенесли его тело над парнишкой, повисшим над пропастью, — перенесли в скользящем, безоглядном рывке к свету, что таил в себе столько новых возможностей. К Башне, запечатленной навеки в душе у него черным застывшим фризом. Вдруг стало тихо. Силуэт, закрывающий свет, исчез. Сердце стрелка на мгновение прекратило биться, когда мост обвалился и, сорвавшись с опор, полетел в пропасть, кружась в последнем тягучем танце. Рука его вжалась в острый каменный край пропасти. А за спиной у него в устрашающей тишине далеко-далеко внизу мальчик явственно произнес:
— Тогда идите, есть и другие миры, кроме этого.
Все оборвалось и отлетело прочь. Груз, так долго давивший на плечи, упал. И, ринувшись вверх, к свету, ветру и реальности новой кармы (мы все сияем: каждый из нас выделяется в чем-то), он обернулся, выворачивая шею, и в своей неизбывной боли пожалел на мгновение о том, что он не двуликий Янус. Но там, за спиной, уже не было ничего, только тяжелая тишина. Мальчик не издал ни звука.
А потом он выбрался наружу, на каменистый откос, что выходил на равнину, где посреди густых трав стоял человек в черном, расставив ноги и скрестив руки на груди.
Стрелок выпрямился в полный рост, пошатываясь как пьяный. Бледный, как призрак. Глаза громадные, залитые слезами. Рубаха вся в белой пыли — последнего отчаянного броска. Он вдруг осознал, что теперь всегда будет бежать убийства, вот только не убежит. Что впереди его ждет дальнейшая деградация духа, что он будет падать все ниже, так что содеянное теперь покажется бесконечно малым, совсем незначительным, и все же он будет бежать от этого по коридорам домов и по улицам городов, из постели в постель. Он будет бежать от лица мальчугана. Будет пытаться похоронить саму память о нем в неуемном разврате, под юбками сотен и сотен девиц и даже под обломками разрушений еще более страшных, лишь для того, чтобы, вступив в последний чертог, узреть, как парнишка глядит на него через пламя свечи. Он стал мальчиком. Мальчик стал им. Он превратился в оборотня — и по собственной воле. Только вот обращаться ему не в волка, а в хладнокровного убийцу, и отныне в самых сокровенных глубинах снов будет он превращаться в парнишку и говорить на странных языках.
Вот это — смерть? Да? Да?
Пошатываясь на ходу, он неспешно спустился по каменистому склону, направляясь туда, где ждал его человек в черном. Здесь, под солнцем здравого мира, рельсы истлели и раскрошились совсем, как будто и не было их вовсе.
Человек в черном, смеясь, откинул за спину капюшон.
— Вот, значит, как! — крикнул он. — Не конец, а конец только первой фазы?! Ты делаешь успехи, стрелок! И большие успехи! Как же я восхищаюсь тобой, кто бы знал!
Стрелок со слепящей скоростью выхватил револьверы и расстрелял все патроны. Двенадцать выстрелов подряд. Вспышки от них затмили само солнце, грохот отскочил оглушительным эхом от каменистых откосов у них за спиною.
— Ну-ну, — рассмеялся человек в черном. — Ну-ну. Мы с тобой вместе — великая магия. Ты и я. И когда ты пытаешься пристрелить меня, ты стреляешь в себя, вот почему ты никогда меня не убьешь.
Он попятился, глядя с улыбкою на стрелка:
— Пойдем. Пойдем. Пойдем.
Стрелок, запинаясь на каждом шагу, двинулся следом за ним. Туда, где они наконец смогут поговорить.
СТРЕЛОК И ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ
Человек в черном привел его для разговора к древнему месту свершения казней. Стрелок узнал его тотчас же: лобное место, Голгофа — гора истлевающих черепов. И выбеленные черепа украдкой косились на них отовсюду: буйволы, койоты, олени и зайцы. Вот — алебастровый ксилофон, скелетик курочки фазана, убитой во время кормежки; вот — тонкие кости крота, быть может, забавы ради загрызенного дикой собакой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
