Вследствие этого постановили:
"1. Считать невозможным дальнейшее оставление т. Дыбенко на работе в Красной Армии.
2. Снять т. Дыбенко с поста командующего Ленинградским военным округом и отозвать его в распоряжение ЦК ВКП(б)".
30 января 1938 года Дыбенко написал покаянное письмо Сталину: "Дорогой тов. Сталин!
Решением Политбюро и Правительства я как бы являюсь врагом нашей Родины и партии. Я живой, изолированный, в политическом отношении труп. Но почему, за что? Разве я знал, что эти американцы, прибывшие в Среднюю Азию с официальным правительственным заданием, с официальными представителями НКИД и ОГПУ, являются специальными разведчиками. На пути до Самарканда я не был ни одной секунды наедине с американцами. Ведь я американским языком не владею.
О провокаторском заявлении Керенского и помещенной в белогвардейской прессе заметке о том, что я якобы являюсь немецким агентом. Так неужели через 20 лет честной, преданной Родине и партии работы белогвардеец Керенский своим провокаторством мог отомстить мне? Это же ведь просто чудовищно.
Две записки, имеющиеся у тов. Ежова, написанные служащими гостиницы "Националь", содержат известную долю правды, которая заключается в том, что я иногда, когда приходили знакомые ко мне в гостиницу, позволял вместе с ними выпить. Но никаких пьянок не было.
Я якобы выбирал номера рядом с представителями посольства? Это одна и та же плеяда чудовищных провокаций…
У меня были кулацкие настроения в отношении колхозного строительства? Эту чушь могут рассеять тт. Горкин, Юсупов и Евдокимов, с которыми я работал на протяжении последних 9 лет…
Я понимаю, что я не буду возвращен в армию, но я прошу, и я на это имею право, дать мне возможность остаток моей жизни отдать целиком и полностью делу строительства социализма в нашей стране, быть до конца преданным солдатом ленинско-сталинской партии и нашей Родины.
Тов. Сталин, я умоляю Вас дорасследовать целый ряд фактов дополнительно и снять с меня позорное пятно, которое я не заслуживаю".
Ответом на письмо стал арест. 26 февраля 1938 года Павел Ефимович был арестован в Свердловске. На следствии он подвергался жестоким избиениям и пыткам и потому признал себя виновным в участии в антисоветском троцкистском военнофашистском заговоре. Так, 13 мая 1938 года Павел Ефимович показал, будто Коллонтай поддерживает антисоветскую связь с невозвращенцем Раскольниковым, а тот связан с Троцким и троцкистами. Но этому показанию хода не дали.
В обвинительном заключении утверждалось: "В 1918 году Дыбенко, будучи послан ЦК КП(б)У на подпольную работу в Крым, при аресте его белогвардейцами выдал подпольный большевистский комитет и затем был завербован германскими оккупантами для шпионской работы. С 1918 года и до момента ареста в 1938 году Дыбенко проводил шпионскую, а затем и пораженческую деятельность по заданию германской разведки…
С 1926 года Дыбенко устанавливает связь с правыми в лице Егорова А.И., бывшего тогда командующим Белорусским военным округом, Левандовским — командующим Кавказской армией — и другими и начиная с 1929 года входит в руководство организации правых в РККА, связанной с Рыковым, Бубновым, Томским и другими руководителями правых…
По заданию германской разведки и руководства военной организации правых Дыбенко проводил подрывную вредительскую деятельность в боевой подготовке, военном строительстве, укрепрайонах и т. д. Наряду с этим он передавал систематически германской разведке шпионские материалы о Среднеазиатском, Приволжском и Ленинградском округах, которыми он командовал…"
29 июля 1938 года Дыбенко был приговорен к смертной казни и в тот же день расстрелян. Также Дыбенко обвинили в связях с Тухачевским, которого он незадолго до этого приговорил к смерти. Дыбенко был расстрелян в день вынесения приговора. В огне Большого террора, как мы помним, сгорел и Александр Саткевич.
Возвращаясь летом 1937 года из Москвы, Коллонтай записала в дневнике: "В Москве все просят: "Похлопочи у Молотова". Даже самые ответственные товарищи: "Похлопочи! Похлопочи!" Но что я могу? <…> Слез и горя, безысходности обреченных людей, безвинности личной — но попали под колесо — всего этого было достаточно. Рвали сердце и душу. И знаешь: бейся головой об стену — не пробьешь. "Полоса!" Все равно что бороться с океаном. В политике свои законы. Беспощадные. <…> Власть, государственные интересы раздавливают личность. Неужели так будет всегда? А я-то, а мы-то в молодости шли храбро приступом на этот неизбежный закон. "За справедливость". Теперь над этим смеются.
<…> Я знаю многих честных, трудолюбивых, чудесных работников, но жизнь их безрадостна. Вечный страх: происхождение! чистка! высылка! арест! расстрел! За что?
<…> Прежняя культура, мораль, идеологические понятия сметены без остатка. Новая эпоха, новые люди… Новые — значит ли лучшие?"
Через месяц после казни Тухачевского и его товарищей Коллонтай вновь оказалась в Москве в связи с визитом Сандлера. Она записала в дневнике: "Жизнь изменилась резко. <…> Уже никогда, никогда не вернется беспечная радость. Я за эти годы много, много пережила. Но и многое поняла. Многое похоронила. Сердце сковано, и не могу, да и нельзя страдать лично, как раньше. <…> Все иначе, чем было в нашем наивном представлении. Отсутствие справедливости, непременная, неизбежная нетерпимость. А боль остается за "безвинно виновных". Что ждет в Москве?
<…> Как мы могли, как мы смели страдать тогда, в годы до мировой войны, от своих личных болячек? Ведь <…> готовился пожар и впереди были годы безмерных мук для миллионов. <…> Страдаю за других, за всех безвинно виновных, в этот жестокий период истории, очень жестокий. И очень трудный для нас, кто в молодости шел на борьбу "за справедливость", "за человечность" против насилия. Наивно? Да. Очень".
11 сентября 1937 года был арестован Давид Канделаки, только что вернувшийся из Германии, где он был торгпредом, и назначенный заместителем наркома внешней торговли Коллонтай, находившаяся в тот момент в Женеве на сессии Лиги Наций, так прокомментировала этот арест в дневнике: "Холодно. Жутко. Не хочется жить". Канделаки, который в 1934 году был торгпредом в Швеции и потому был хорошо знаком Коллонтай, расстреляли 29 июля 1938 года по обвинению в участии в мифической контрреволюционной террористической организации ("Москва-Центр").
25 марта 1938 года, находясь в курортном городке Сальтшебадене, Александра Михайловна сделала следующую запись на бланке отеля в связи с арестом Саткевича: "Страшно за многих друзей. Мучаюсь, рвется сердце за них. Далекий друг А. А. — я не могу помириться, не могу охватить, что и он попал под "колесо истории’’. Он — такой безупречно преданный, такой честный… Я страдаю, я живу в пытке страданий. За многих. За то, что это неизбежно и непредотвратимо, как стихийное бедствие. Но от этого не легче.
Если я не попаду под колесо, то только чудом. Знаю, за мною нет деяний, никаких поводов фактически. Но в этот период истории не надо деяний: другой критерий.
Поймут ли это будущие поколения? Поймут ли все происходящее? Жить — жутко.
<…> Я вечно на людях. <…> И ни одного близкого, никого, для кого я, лично я, а не начальство, не руководство, а я была бы дорога. Но одной и здесь жутко".
Коллонтай очень быстро поняла, что при Сталине исторические деяния смертельно опасны.
"Я очень одинока. Очень, — писала она из Сальтшебадена новому своему секретарю, шведке Эми Лоренссон, к которой почувствовала доверие. — У меня такое ощущение, что вокруг меня возникают все новые и новые пустоты".
А в дневнике записала: "Я <…> всегда бежала от страданий, <…> я любила жизнь, я хотела счастья, я не хотела страдать".
23 февраля 1939 года умерла Зоя Шадурская. В связи с этим 12 марта Коллонтай написала ее сестре Вере: "Великая боль утраты Зоюшки с каждым днем становится больше, тяжелее. Понимаете, для меня Зоечка — это была половина моей жизни, личной жизни, личных отношений. У меня ведь лично близких, кроме нее, и нет… Я знаю, как Зоечка горячо, с энтузиазмом переживала бы XVIII съезд и какие я бы получала от нее полноценные и правдивые, богатые впечатления!.. Как же жить теперь?.."
Вторая мировая война
3 мая 1939 года, в процессе подготовки временного советско-германского сближения, Литвинова на посту наркома иностранных дел сменил Молотов. Писатель Виктор Ерофеев вспоминал, как его отец-дипломат говорил с Молотовым о Коллонтай: "Отец не обнаружил в нем ни трибуна, ни пламенного революционера. Молотов терпеливо выслушал его положительное мнение о Коллонтай, не перебивая и не поддерживая будущего сотрудника. Коллонтай тоже не слишком жаловала Молотова, сыграв непоследнюю роль в его жизни: в бытность заведующей женским отделом ЦК, который был под Молотовым, она познакомила его с будущей женой, Полиной Семеновной Жемчужиной".
