Побежал с ординарцем к этому орудию. Прямо впереди полыхнуло желто-красное пламя, с визгом пронеслись осколки... Перелет... Вскочили на ноги, бросились к орудию, но тут грохнуло вторично. Меня отбросило в сторону. Осколки пробили правую руку, пальцы повисли на сухожилиях. Ординарец мой получил осколок в живот, лежал на земле и стонал. К нам бросились солдаты из взвода управления. Я приказал им оказать помощь сначала ординарцу, его ранение было более тяжелым. Пытался сделать себе перевязку. Подбежал шофер нашего "студебеккера", оторвал кусок доски от находившегося рядом забора и положил на эту доску мою руку, приладив к ладони пальцы. За неимением перевязочного материала он привязал мою руку к этой самодельной шине пропитанной солидолом тряпкой. Я вышел из боя, а потом санбат, и далее - госпиталь. В батарее были разбиты все орудия, а из солдат орудийных расчетов все были убиты или ранены. Такой вот бой был....
В феврале получил от матери письмо, а в него вложена "справка" от командира полка, в которой сказано, что я воевал хорошо, представлен к двум орденам Боевого Красного Знамени, и так далее. Пальцы мне к ладони пришили, но они бездействовали, рука в запястье не сгибалась, все кости кисти были раздроблены и деформированы. При выписке из госпиталя умолял врачей не комиссовать меня, что-то "плел", что не могу жить без армии. Сжалились надо мной и дали вторую группу инвалидности и направление в запасной артиллерийский полк, в мой родной город Смоленск, на должность командира учебной батареи. Прибыл туда и пришел к полковнику, командиру полка. Он обрадовался, говорит, хорошо, мол, что опытный офицер с боевым опытом будет у него служить. А я прошу отпустить меня в действующую армию, к своим ребятам. В ответ: "Кругом! Приступить к службе!" Пошел к замполиту, показываю письмо из своего полка, говорю, что я, коммунист, не могу быть в тылу, когда война еще продолжается: что хочу Родину защищать, что всю мою родню немцы вырезали и я обязан отомстить... Комиссар вспылил: "А я, значит, могу в тылу служить?! Ты что думаешь, раз ты герой-орденоносец, так ты нам указывать здесь будешь, где кому служить?!" Но с полковником поговорил. Уже на следующее утро командир ЗАПа вызвал меня к себе и сказал: "Слушай, комбат. Я уважаю твое стремление вернуться на фронт. Но что ты там, инвалид, делать будешь? Ладно, поезжай, но знай - мы тебя в Смоленске не видели и никаких документов тебе не дадим. Береги себя!" В мае 1944 года я нашел свой полк. Никто меня на прифронтовых дорогах не останавливал и документов не проверял. Старые офицеры полка обрадовались моему возвращению в строй. Решили "обрадовать" и меня: "Пойди в штаб, - говорят, - полюбуйся на свой орден". И рассказали мне, что когда в штаб полка поступила реляция о представлении меня за мой последний бой к ордену Красного Знамени, начальник штаба майор Быков переписал наградной лист и вместо моей фамилии вставил свою. Так что предложили мне посмотреть, как мой орден красуется на чужой гимнастерке. На войне часто бывало: рисковали жизнью одни, а ордена получали другие. Но искать справедливость в армии - себе дороже обойдется. Воевать рядом дальше с такой сволочью, как Быков, не хотелось... Спрашиваю, а что Черняк, промолчал, узнав о подобном "фортеле"? Отвечают, что Черняк с конца февраля командует 640-м ИПТАПом, который находится в двадцати километрах от их расположения. Попрощался с ребятами, зашел к себе на батарею, а из прежнего состава среди управленцев всего трое человек осталось. Я в тот момент "в списках не значился" и был "вольной птицей". Поехал искать 640-й полк. Захожу в блиндаж к Черняку. Он сначала не поверил, что я вернулся. Обнимает меня, говорит, что вместе воевать будем до Победы, а все бюрократические формальности, связанные с зачислением в полк, он лично уладит. Дали мне под командование батарею. Была там еще одна радостная встреча. В этом полку начальником разведки служил мой сосед по Смоленску, Рувим Яковлевич Долин. Он был чемпионом города по шахматам, и до войны мы часто играли с ним в шахматы. Рувим был на два года старше меня и закончил Смоленское артиллерийское училище еще в сорок первом.
- Были ли в вашем полку случаи, что кто-то отходил без приказа или бросал орудия. Люди не из железа сделаны, жить хочется всем...
- Со мной лично был такой случай. Чего только не случается на войне... Иногда думал о себе, что я уже обстрелян, насквозь пропитан пороховым дымом, не кланяюсь каждой пролетающей пуле, прошел огонь, воду и медные трубы, считаюсь матерым воякой, сват министру, кум королю и сам черт мне не брат. Но случается, что и таких черт может попутать. Ни с того ни с сего "душа в пятки уходит", становится неспокойно на сердце и с трудом получается сдерживать страх. Было это под Золочевом. Мою батарею придали в поддержку пехоте, наступавшей на Львов. Закрепились на северо-западной окраине Золочева, отразили атаку немецкой пехоты и бронетранспортеров. То ли это был отвлекающий маневр немцев, то ли они пытались какую-то нашу часть обойти и неожиданно наткнулись на нас, но мы их атаку отбили. И вдруг наступила тишина. После грохота боя внезапно наступившая тишина кажется оглушающей, аж в ушах звенит. Немного попозже мы услышали, что где-то вдали идет бой. А на нашем участке тишина сперва насторожила, а потом обеспокоила. Я послал разведчиков выяснить обстановку. Вернувшись через некоторое время, разведка сообщила, что ни немцев, ни пехоты, которую мы должны поддерживать своим огнем, не обнаружили. Снялась пехота, и в известность нас не поставила! А немцы могут появиться здесь в любую минуту. Я не только обеспокоился, но и скажу прямо - испугался. Опытные фронтовики всегда боятся тишины на передовой. Когда идет бой, все ясно, противник там, ты здесь. А когда тишина... Какая каверза таится за ней? Откуда ждать удара? Какими силами? Наши противотанковые пушки и так легко уязвимы, а без пехотного прикрытия - вдвойне. Появятся немцы с флангов или с тыла, не то что орудие развернуть не успеешь, сошники не выдернешь, как весь расчет перебьют! Не зря нас "смертниками" называют.
Так вот - тишина. Противника перед нами нет. Наши машины, без которых мы орудия не перевезем, далеко отсюда - в укрытии. А тут еще десятки ящиков со снарядами. Связи нет, кабель перебило. Радистов вместе с рацией еще вчера прямым попаданием снаряда разорвало на куски. Приказа нет. Вся ответственность за батарею, за людей - на мне, и почувствовал себя в этот момент я как-то неуютно. Так одиноко... Считайте, что я смалодушничал. На батарейцев своих посмотрел, и жалко мне ребят стало... Сколько своих товарищей, своих солдат я уже потерял за два года войны. А почти все бойцы на батарее мальчишки девятнадцатилетние. А тут не окружением "пахнет", просто вскоре уничтожат нас, а в полковых списках напишут - "пропали без вести"...
Принимаю решение: затворы и панорамы с орудий снять и закопать, ящики со снарядами спрятать в стоящем неподалеку сарае, а орудия бросить в овраге и замаскировать ветками! Так и сделали.
Добрались до своих, которые отошли на пять километров(!), и я доложил командиру полка о случившемся. Глянул он так, что у меня мороз по коже прошел.
- "Орудия бросил! Под трибунал захотел?! Марш на передовую, в пехоту, и без матчасти не возвращайся!" Взял я своих батарейцев, и отправились мы в окопы к пехоте. Думал, что пропаду от стыда, с досады и злости на себя. Ну меня-то ладно. Виновен я. А батарейцы мои в чем виноваты, что я, их командир, в дезертиры записал? И залегли мы вместе с пехотой в траншеях и двое суток отражали немецкие атаки. Стрелять из винтовки с одной действующей рукой было непросто, но быстро приспособился. Я молил Бога, чтобы меня убило, совесть меня замучила, я хоть и не людей бросил, а орудия, но все-таки... Через два дня немцы стали отходить, бросая свою технику. Как ошпаренный, побежал я к тому месту, где свои орудия оставил. Глазам своим не поверил - стоят милые, им хоть бы хны. На радостях я стал пушки целовать. Выкопали мы затворы, почистили, ящики со снарядами из сарая вынесли и пошли наступать вместе с пехотой, уже при орудиях. Солдаты мои понимали, почему я принял решение оставить пушки, и знали, что я рисковал своей честью и головой. Все солдаты подошли ко мне, и парторг батареи сказал: "Товарищ капитан. Спасибо вам, если живыми останемся, детям своим о вас расскажем..."
Спустя много лет я понял, что командир полка Человеком был. Человеком с большой буквы. Он видел меня раньше в боях и знал, что трусом я не был.
Хлебнул он на войне, много перевидел и знал, что человек не железо, и нервы его не из стали сделаны. Бывает, дрогнет человек и согнется от усталости, перенапряжения, постоянного ожидания смерти. А у нас чуть-что, его перед строем под дулами автоматов ставят, в назидание, чтобы другим неповадно было.
А ему уверенность в себя внушить надо, выпрямиться надо помочь.
Сколько людей погибло без ума и без нужды. Без оружия, необученных и необстрелянных в "мясорубку войны" бросали, под гусеницы немецких танков, лишь бы дыру заткнуть, чтобы эти танковые гусеницы в раздавленных человеческих телах, в их крови забуксовали. За свою собственную вину и тупость, за халатность начальники чужими жизнями расплачивались.
