Злость колыхнулась в душе Федора. Хотел он уже кинуться, желая наказать и неверную жену, и Евлампия, по-хозяйски расположившегося у него в избе, как вдруг долетел в приоткрытое окно обрывок разговора. Федор охолонул чуток и замер, прислушиваясь, а через мгновение понял все. Оказывается, Матрена его, та, в ком души не чаял, давно уже спелась с Евлампием. Был у них тайный уговор: как только Федька наворует достаточно, сжить того со свету. Ведь он, по простоте своей, все золотишко ей отдавал, надеялся, что так сохраннее будет. А на деле вон оно как вышло!
Помутнело в мозгу у Федора от таких вестей, вытащил он засапожный нож и ворвался в избу. Остановился только тогда, когда все было кончено, а два бездыханных тела, искромсанные, словно в лавке у мясника, валялись среди поломанной утвари. Не остановило даже то, что Матрена была на сносях и вот-вот должна была разродиться. Но не думал об этом, когда ножом размахивал. После этого поджег Федор избу и, не оглядываясь, исчез в лесу.
С того момента с прошлой жизнью было покончено. Стал он Кистенем, атаманом лесных татей. Видно, так предопределено богами, бегать ему с кистенем по лесам и искать смертушки, поджидающей за каждым кустом. Бесшабашная молодость ушла, взмахнула хвостом, словно лиса-первогодок, уступив место осторожности. Не раз и не два выручал Кистеня нюх на опасность. Тем и прославился среди лихих людей. Почему-то именно сейчас, в темном лазе, припомнился один случай, произошедший с десяток годков назад. Может потому, что именно в тот раз едва с жизнью не расстался, потеряв всегдашнюю осторожность.
Ватагу в то время имел крепкую, проверенную. Каждый ватажник не единожды испытан кровью, и все держались друг за дружку, спаянные воедино волей их атамана Кистеня. Промышляли они тогда в лесах возле города Кончеева. Доставались в основном крохи, объедки с боярских столов, а большая добыча как-то все стороной обходила. Ватажники голодать начали, и пошло роптание. Пока втихомолку — опасались они поднимать голос на атамана. Но Кистень знал: еще чуток, и ватажники взбунтуются, а тогда могут и на него кинуться. Потому и спал чутко, не расставаясь с кинжалом.
Скитания по лесу приучили кое к чему такому, о чем ранее и не думалось. Кистень стал хитрым, изворотливым, может, оттого и не попадался столько лет в руки дружинников. В каждом городке или селе были у него люди верные. Они и доносили о караванах или купеческих обозах, неосмотрительно двинувшихся в путь без большой охраны. Под осень, когда зарядили противные холодные дожди, дошли до ушей Кистеня хорошие вести. Прибег мальчонка из города и, сверкая глазами от возбуждения, передал слова батьки своего, бывшего на прикорме у Кистеня. Вскорости должен появиться обоз, шедший в город Берестянск. Охраны не было, ну, или почти не было. Кистень думал недолго и дал знак ватажникам.
Собрались споро и обходными тропами двинулись к проезжей дороге, где ближе к вечеру должен был появиться купеческий обоз. Ватажников было десятка два. Немного, но Кистень прикинул и решил — этого вполне должно хватить для нападения. На их стороне внезапность и неустрашимость, а это немало, если учитывать злобу ватажников, давно не ведавших большого дела. С тем и двинулись.
Не ведал тогда Кистень, что многих не досчитается после кровавой стычки в лесу и самому только чудом удастся уйти из-под мечей дружинников. И всегдашнее чутье подведет, не напомнив своему хозяину об опасности. Не знал, а так бы повернул в другую сторону и исчез среди бескрайних лесов и болот.
Когда скрытно подошли к месту, намеченному для засады, Кистень расставил ватажников вдоль дороги, а сам влез на высокое раскидистое дерево и затаился, приготовившись ждать. Неширокая дорога, где едва могли разминуться две телеги, в этом месте делала крутой изгиб. Передние телеги ежели попадали в какую беду, оставались невидимыми для тех, кто шел позади. На это и рассчитывал Кистень.
Когда почти стемнело, показалось двое конных воинов.
— Сторожко идут, — пробормотал Кистень, весь обратившись в слух и стараясь хоть что-то рассмотреть в сгущающийся тьме. — Ну, ниче. Даст Бог, управимся.
Воины, тихо переговариваясь и шурша опавшей листвой, проехали под самым деревом. Кистень даже вроде бы расслышал смех и криво улыбнулся, ибо знал, что последует далее. Этих двух беспечных горе-сторожей приголубят его подручные. Не успеют и ахнуть, как вознесутся их бренные души на последний суд к Господу. Жалости к ним не испытывал. Сами виноваты. На то и воины, чтоб дозор блюсти, а не беспечно по сторонам глазеть. Прислушался. И точно, чудь погодя среди вечерних шорохов послышался едва различимый вскрик и опять тишина. Кистень перекрестился и в этот момент услышал скрип купеческого обоза, а затем показалась и первая телега.
— Ну, начнем, благословясь, — проговорил в бороду, сложил губы трубочкой и издал свист, подражая трели зяблика. И, повиснув на руках, спрыгнул на землю.
Тотчас, разорвав ночную тишину громкими криками, из-за деревьев посыпались ватажники, напоминая лесных духов, и закипела сеча. Разбойники нападали на опешивших купцов и тут же разили насмерть. Кому повезло, и кто оказался более расторопным, успел юркнуть под телегу и оттуда со страхом наблюдал, как лесные люди грабят купеческий обоз. При виде крови кони храпели и вставали на дыбы, стараясь оборвать постромки.
Кистень ринулся в самую гущу, туда, где заметил высокую, плечистую фигуру. То ли купец, то ли воин успел собрать вокруг себя таких же оружных воинов, и они, умело скрываясь за перевернутой телегой, отражали наскоки татей.
Некоторые ватажники, из самых нетерпеливых, начали грабить обоз, хватая все, что попадется под руку. Кистень и сам уже подумывал — не плюнуть ли на этих храбрецов и не кинуться ли к ближайшей телеге. Леший с ними, пусть махают мечами, а то, не ровен час, и подранить могут, а тогда вообще худо. Хоть и полагалась ему как атаману пятая часть всего добытого, но не стоять же в стороне, когда другие роются в купеческих сундуках.
Только так подумал, как в общем ходе битвы уловил что-то постороннее. Опасность почувствовал сразу, вмиг, да так явственно, что тут же и присел, опустив меч, и зашарил по сторонам глазами. От увиденного обдало холодом. С двух сторон дороги, отрезая ватажникам пути к бегству, приближались конные воины. Их было много, очень много и у каждого в руках по факелу, отчего местность озарилась вокруг словно днем. Воины пришпорили коней и кинулись на разбойников, разя мечами направо и налево. Многие ватажники не почувствовали опасность и продолжали набивать мешки добром, но тут же и гибли, обагряя кровью заморские шелка.
