У матери волосы подобраны в нетугой валик, зубы очень мелкие, женские – как белые зерна в плотном кукурузном початке.
Портреты, только и всего. Одежда, украшения, вещи, сложенные на уродливом чердаке.
Пожелтевшая от времени блузка из сетчатой ткани. Наверное, мать надевала ее на картежную вечеринку, или на игру в маджонг, или в театр – смотреть Джона Берримора в «Гамлете»[14].
– Мама, мама! – произнес Мэл. – Где ты? А ты какая была?
По его щекам ручейками потекли слезы. Всепонимающий чердак послужил утешителем: он наблюдал, как все на свете, и слезы в том числе, находило себе место на полках, где, забытое, покрывалось пылью.
Мэл проголодался.
Время ланча. Тремя этажами ниже прокатилось на мягких резиновых колесах кресло дяди Уолтера. Стук стиральной машины тут же стих.
Аккуратно возвратив на место одежду, а с ней воспоминания, защелкнув чемодан и вытерев глаза, Мэл не спеша спустился по лестнице в столовую, где его ждала головомойка.
– А, так вот ты где, Малькольм!
После ланча, когда дядя Уолтер возвратился к себе, чтобы провести остаток жаркого дня в дремоте, Мэл помог снять белье с веревки и отнести в кухню, к горячему утюгу (если плюнешь, должен зашипеть). Тетя Оупи весь день гладила, Мэл помогал. Вечером, до темноты, ему позволялось поиграть часок с соседскими ребятами, «но чтобы потом прямиком домой, а к реке – ни-ни!».
Мэл уселся и стал болтать ногами.
– Марш играть! – раздраженно рявкнула тетя Оупи, отставляя наконец утюг. – Не сиди здесь без дела. Ты действуешь мне на нервы. До чего же ты докучливый, ей-богу!
– Докучливый, тетя Оупи?
– Еще какой! Ну, ступай с глаз долой!
– Похоже, проку от меня никакого. – Мэл глядел прямо перед собой и не двигался. – Зачем люди рождаются, а, тетя Оупи?
– Чтобы гробовщикам была работа. Ну все, ступай играть.
– Я слишком устал.
– Тогда иди в постель.
– Я слишком устал, чтобы пойти в постель.
– Хватит глупости молоть.
За Мэлом захлопнулась дверь.
– Не хлопай дверью, Мэл!
Он медленно пересек веранду.
– И не шаркай ногами. Подметки сносишь!
Хлоп.
Еще мгновение, и Мэл оказался наверху. Он не помнил, как к нему пришла эта мысль, подобно солнечным лучам, упавшим ему на колени. Не помнил, как взлетел по лестнице. Он просто обнаружил себя здесь плачущим без слез, а перед ним на постели было собрано все его нехитрое имущество.
Шарики для игры, носовые платки, рубашки, обувь, карандаши, книги, проводки, рогатки, перья, шифры, камешки, ленточки; все это он запихал в большие бумажные пакеты.
Когда он вышел из комнаты, солнце уже садилось. Скоро тетя Оупи дунет в серебряный свисток (блестящий, с шариком внутри, который трепетал, как пойманная птичка, когда в свисток дунут) и позовет его:
– Мэл!
Ага, вот уже зовет:
– Мэл!
В непроницаемой темноте он взобрался по шатким ступеням и погрузился в душный и затхлый, но такой уютный запах чердака.
– Мэл!
Голос тети Оупи, зовущий внизу, был сном. Весь нижний мир перестал существовать. Он был упрятан, похоронен под толстыми балками.
Мэл упрятал свою одежду в ближайшем чемодане, глубоко в прежние года, где нашли последний приют вещи, которые никому больше не понадобятся. Рубашки он сунул к рубашкам отца и брата, шапочку – к шапочке Дэвида, ботинки – к серебристым бальным туфелькам матери. Безделушки ухнули вниз, в склад всех, копившихся долгое время, безделушек.
Он отнес портреты папы и мамы к грязному чердачному оконцу, к дырочке в нем, куда проникал свет, – дырочке такой маленькой, что она напоминала паутинку, сотканную золотым пауком. Луч выхватил из темноты последнюю улыбку мамы, последнюю приветливую искорку в глазах папы.
Луч померк.
Улыбка и искорка повисли в воздухе, в темноте, как яркий остаточный образ на сетчатке глаза.
– Мама, папа, какие вы были? Хотели бы вы увидеть, каким я вырос? – Долгое молчание. – А? – Долгое молчание. – Хотели бы? – Долгое молчание. – Мама. – Долгое молчание. – Папа?
Что-то переместилось в темноте.
– Я хочу быть здесь… с вами, – сказал Мэл.
Здесь было много чего от них. Все их вещи. Если сложить все вместе, может, родители восстанут. Восстанут живые.
И верно! Глубоко в чемоданах сохранились капельки пота, пролитые отцом, молекулы плоти с его пальцев, шелушки кожи, обрезки ногтей! Добрый животный пот, проступивший на коже и впитанный тканью, хранили зимой и летом пиджаки отца! Нетронутым! Одежда и была сам отец! Люди, как рептилии, сбрасывают кожу. Крохотными ошметками, кусочками. Они должны быть здесь, эти недоступные зрению кусочки! В этих чемоданах. Здесь и сейчас! Здесь и сейчас! Мама! И Дэвид тоже!
Мэл, волнуясь, взялся за края чемодана. Он не пойдет вниз, останется здесь на веки вечные. Останется, сделается одним из них, выброшенных, обреченных на исчезновение; сведется к портрету, прислоненному к стене, охапке сложенной одежды, россыпи разрозненных игрушек.
Это было только начало приключения. Прежде он и понятия не имел, что такое жить по-настоящему. Теперь же каждый час будет приближать его к настоящей жизни, к настоящим маме, папе и Дэвиду!
Он затрепетал, как пламя одинокой свечи под сквозняком. Еще немного, и отчаянная внутренняя буря загасила бы его совсем.
Мэл отобрал мамины вещи и стал рассматривать. Нитку за ниткой, пуговицу за пуговицей, гладя, целуя, понимая их. Посередине он поставил мамин портрет. Ее украшения, браслеты, искусственный жемчуг, два-три набора косметики, высохших и отдававших плесенью.
Если выложить ее символы узором на дощатом полу, прочесть над ними заклинания плаксивым детским голосом, не сумеет ли он, молочно-бледный юный волхв, вызвать своих близких – всех или хотя бы одного – из этих похожих на гробы чемоданов? Каждый заключал в себе символы трех человек, которых он никогда не видел.
Мэл откинул разом крышки всех трех.
– Мэл!
Едва рассвело. Прошла неделя. Может, месяц. Может, десять лет. Или пятнадцать.
– Мэл!
На зеленой лужайке вопила тетя Оупи и дула в серебряный свисток. Не дождавшись ответа, она тяжелым шагом вернулась в дом – может, чтобы снять телефонную трубку.
Пусть бы даже она звонила в полицию, Мэлу было все равно. Он сидел на чердаке и посмеивался, потому что дело шло к завершению. Все шло как надо. Страха не было, была только хладнокровная уверенность в успехе.
Он уже сделался частью этого скопления лишних вещей. Одним из никчемных предметов, как обозначила его тетя Оупи, таким самое место на чердаке, пусть пауки плетут по ним свои узоры. Он постепенно прилаживался, проваливался в темноту, становился тенью, как мама и папа. Портрет, кучка одежды, всякие пустячки и игрушки – воспоминания, больше ничего. Нужно еще немного времени, только и всего.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
