А вот и коровки. Маленькое стадо. Объедают кислые ветки барбариса, но в основном дремлют. Чистенькие, толстенькие. Маша подошла к замшевому бычку, хотела потрогать его, погладить, но он шарахнулся к маме, круглобрюхой пятнистой матроне.
— Они полудикие, — сказал я. — Знают только своих хозяев. Лучше их не трогать. Неизвестно, насколько они терпеливы, особенно эта мамаша.
— Он такой симпатичный, ты видел? Два белых пятна на лбу!
— Видел. И еще увидим. Я думаю, тут много коров.
— А на вершине они будут?
Я прикладываю ладонь к глазам, смотрю наверх.
— Кто их поймет, этих коров? Возможно, что будут. Эти куда хочешь полезут. Если, конечно, там вкусная трава.
Спустя несколько минут решаем сделать первый привал. Достаем лимонную колу и шоколад. На большой высоте и после хорошего променада аппетит возрастает неудержимо, однако следует сдерживаться, нужно быть немножко голодным. В горах нет ничего хуже, чем переедание. И мы жуем шоколад, чистейший, почти без сахара, горьковатый и освежающий. Меня тревожит, что мы уже успели выпить литр колы. Все дело в сахаре. Я-то ожидал, что лимонный напиток будет кислым, а он сладкий. Таким жажду не утолишь, только измучаешь себя, а между тем солнце палит нещадно и до самого горизонта не видно ни единого облачка. Конечно, есть еще пиво, но оно — к пикнику. На подъеме спиртное — это глупость, сдавит дыхалку и будешь отсиживаться каждые двадцать шагов.
— Все, переходим в режим экономии воды, — распоряжаюсь я. — До следующего привала — ни капли.
— Когда следующий привал? — спрашивает Маша, а у самой печаль в глазах. Чувствую, стоит ей только позволить — выпьет половину запаса.
Я просматриваю будущий путь, оцениваю возможности нашей альпинистской группы.
— Привалим на той лысине, — показываю вперед.
— Ого! Это далеко!
— Самое большее через сорок минут будем там.
Что ж, перекусили, пора в дорогу. В тропу то есть. С каждым шагом идти все труднее. И вдобавок погода неожиданно меняется к худшему. Мы хотели облако, а получили дождь. Там, внизу, нет никаких перемен, там жаркий денек, а здесь откуда-то налетает мокрый ветер, вымочил нас, застудил, покрыл листья травы крупными каплями. Стало сыро и холодно, всего градусов десять или восемь тепла.
Но к концу перехода до второго привала мы снова попадаем в теплый слой воздуха. Трава опять сухая. Тащимся по ложбинке. Маша нашла странные ягоды — по виду малина, но твердые, как камешки.
— Ты только не вздумай пробовать, — предупреждаю я.
— Нет, они скользкие какие-то. Возьмем домой?
— Бери, если хочешь.
Маша тщательно укладывает находку в поясную сумочку. Вдруг мы слышим свист. Из-за деревьев выходит парень с кнутовищем в руке. Он очень удивлен: кого-кого, но «американцев» здесь, так высоко, он никак не ожидал увидеть. Очевидно, с испугу, он спрашивает время. Я пока не настолько шустр в испанском, чтобы с лету правильно отвечать на такие мудреные вопросы — показываю ему циферблат часов. Благодарит, улыбается, уходит.
— Это что, пастух? — спрашивает Маша.
— Наверное.
Идем дальше. Разумеется, я позволяю Маше нарушать мною же установленный порядок питья лимонной колы, так что к привалу остается не более полутора литров. А топать нам еще о-го-го сколько.
На лысине, куда мы забрались, так приятно полежать на стелющихся по земле густых ромашках! Над нами зависает большая красноперая птица, изучает нас и, нырнув под порыв ветра, влетает в колючие кусты. Оттуда раздается ее гневное кляканье. Очевидно, мы ей не понравились.
Но еще забавнее смотреть вниз. Мы расположились как раз напротив аэропорта. Самолеты — каждый как жучок, смехотворная картина. Вот один такой жук выруливает на полосу, а секунд через десять до нас доносится слабый, но отчетливый вой турбин. Покатился. Ме-е-ед-ленно, как настоящий весенний жук, еще не до конца проснувшийся. Долго-долго он ползет по черной дорожке. И вот наконец взлетает. Он задирает поблескивающий нос и уходит все выше, выше, а мы смотрим на него сверху, мы видим его алюминиевую спину. Пассажиры, наверное, удивляются, как быстро их самолет набирает высоту, но проходит еще полминуты, а самолет все еще ниже нас. Непривычно.
Однако самое непривычное — наблюдать посадку. С такой высоты нам кажется, что заходящий на посадку самолет буквально едет по улицам города. Под ним не меньше двухсот метров воздуха, но нам с наших шестисот этого не видно. На мгновение самолет скрывается за лаковым офисным зданием, рядом с ним толпятся автобусы, разноцветные точки легковушек. Людей нет, но мы-то знаем, что они там. Наконец самолет вырывается из улиц и проспектов и, пыхнув синим дымом, бежит по полосе. Снова воют турбины, он быстро тормозит и уже через полминуты резко поворачивает влево, ныряя в один из многочисленных проездов к стоянке. Приехал, жук алюминиевый.
— Лазутчики, подъем! — звучит команда (моего изготовления).
Лазутчики в лице Марии с нескрываемым недовольством тяжело поднимаются на усталые ноги. Проходит не меньше пяти минут, прежде чем нам удается окончательно размяться и набрать приличную на такой высоте скорость.
Как это бывает всегда, вершина кажется неправдоподобно близкой, но совершенно перестает приближаться. Идем семь минут, восемь, десять — вершина слегка меняет очертания, но не приближается ни на шаг. Нас сбивают с толку, во-первых, слишком прозрачный воздух без привычной дымки, а во-вторых, конечно, усталость. Мы пробираемся по узкой, едва заметной тропе, неизвестно кем пробитой в сплетениях карликовых кленов. Карликовые они в том смысле, что не выше полутора метров, с изогнутыми, на узлы закрученными стволами. Но именно эти стволы помогают идти — за них удобно хвататься руками и подтягиваться вверх.
В конце кленовой рощицы нас ожидает важнейшее открытие — мы натыкаемся на такую же бетонную коробку, какая прикрывает артезианский источник внизу. Открыли люк — ура! — сто тонн чистейшей питьевой воды! Мы устроили внеочередной привал, выпили на радостях весь остаток теплой лимонной колы и наполнили бутылки ледяной глубинной водой. Посидели, отдохнули, напились еще раз, до полной противности, и пошли дальше.
Слева от нас стали показываться скрывшиеся было из вида телевизионные антенны. А под ногами — высокая и жесткая коричневая трава. Никаких тропинок тут нет, идем «буром», напролом. Останавливаемся через каждые пятьдесят — шестьдесят шагов, жадно хватаем ртами пустоватый воздух. Я не разрешаю Маше ложиться на траву — вставать будет труднее, чем пройти лишних полсотни метров. Мы уже не разговариваем — нет сил. Только пучим друг на друга глаза и дышим, как загнанные кони.
