у тебя нет. Как ты сможешь вести хозяйство с такой ногой и без помощи родичей? Харек говорит… Он говорит, тебе надо уехать.
Больше слов нет. Сигрид вновь кладет руку мне на предплечье, торопливо сжимает его в последний раз, а потом с судорожным всхлипом уходит обратно к усадьбе.
Вот что я помню. Но, кто знает, то могло быть просто сном.
11
Морской король
Никогда еще я не чувствовал одиночество так остро, как той зимой. Я жил на хуторе у Хуттыша и все больше и больше начинал походить на него. Как и он, я теперь тоже был одинок. Ловил рыбу, собирал водоросли между островами и худо-бедно мог себя прокормить. Никто не приходил, чтобы перемолвиться со мной парой слов или посидеть возле огня, и я сам не хотел никого видеть. Если бы дни не становились длиннее, а солнце не поднималось бы все выше на небесном склоне, я бы мог решить, что провалился в предвечную бездну Гиннунгагап, где нет времени. Но я ведь знал, что Хуттыш вернется, когда наступит весна. И куда мне тогда деваться? Я бы мог, конечно, остаться жить с ним, но это казалось неправильным. Сигрид была права, когда дала понять, что для меня на этих островах будущего больше нет. И вот я, все еще юнец, ожесточился, мои мысли были полны гнева и сожалений.
По вечерам я, как правило, сидел в кузне, уставившись в огонь. Иногда вытаскивал свои серебряные монеты, разглядывал при свете пламени, взвешивал их в руке и размышлял, не отправиться ли мне на юг, кто знает, может, стоит попытаться найти Хальвара и Йомсборг. Но иногда я был так зол, что готов был швырнуть монеты в огонь, ведь на что они мне на этом острове? Еды здесь не купить. Теперь, зимой, у островитян едва хватало припасов для них самих.
Иногда зимний мрак проникает и в мысли людей. В ту зиму так случилось и со мной, и лишь к концу третьего месяца года мрак начал понемногу отпускать меня. Я сумел продержаться в живых всю эту темную зиму, и хотя моего улова вряд ли хватило бы на то, чтобы прокормить целый хутор, его было достаточно, чтобы не дать нам с Фенриром умереть с голоду. Тогда я об этом не думал, но впоследствии понял, что моя маленькая собачонка, пожалуй, спасла мне жизнь той зимой. Ведь кто, как не Фенрир, заставлял меня вставать, когда я лежал на шкурах, и даже голод не мог поднять меня на ноги? Кто, как не он, прижимался ко мне, когда я тосковал по отцу? Той зимой я заглянул в самые мрачные закоулки своей души, и, возможно, сам не понимал, какие ужасы испытал в прошлом, до этих темных вечеров в кузне, когда над морем завывали зимние вьюги, а шум волн был настолько силен, что мне казалось, будто весь остров вот-вот смоет в море. Но Фенрир не оставил меня. Для него жизнь была несложной: поесть да поспать, а больше ему ничего и не было нужно. Возможно, я перенял тогда его нехитрые повадки, и именно это спасло меня и не позволило сойти с ума и убежать из кузни, как это случается с одинокими душами.
Надо признать, что Сигрид никогда мне не обещалась, но для меня ее поцелуй тогда, на берегу, казался обещанием. Я был молод и не понимал женщин, а может, и самого себя толком не понимал. Но у таких людей, как я, склонных к мрачным размышлениям, есть удивительное свойство: на самом дне той бездны, в которую мы погружаемся, таится мудрость, извлечь которую можем только мы. Она сказала мне, что дело в моей ноге, что я не смогу вести хозяйство. В тот раз это глубоко ранило меня, и в самые темные мгновения я ненавидел сам себя из-за этой ноги. Прошла целая зима, и я не раз погружался в бездну тоскливого отчаяния, но вдруг одним утром я проснулся и понял, почему она это сказала. Дело было вовсе не в ноге. Она сказала про нее, чтобы я не вздумал биться с ее родичами. Ведь она была такой же юной, как и я, и, если даже Грим не рассказал ей, что я убил человека дома, в Норвегии, она не могла не видеть топор у меня на поясе, а ведь это был не обычный инструмент корабела. Должно быть, она испугалась, что я потребую права сражаться за нее. Тогда бы пролилась кровь, возможно, и моя, и того, другого. Я по-прежнему испытывал горечь, но теперь, когда тоска постепенно уходила, на смену ей пришел ужасный гнев. Будто угли, тлеющие всю зиму, над которыми теперь, по весне, вновь вспыхнуло пламя. Я чувствовал, что за эту зиму тело мое обрело мужскую силу, даже хромая нога. И однажды вечером, когда я на берегу собирал ракушки, я вдруг с рычанием столкнул свою лодку в воду и поплыл, подняв парус, к Гримсгарду. Когда я добрался туда, было уже темно, и обитатели усадьбы собирались отдыхать. Во дворе меня встретил Хакон. Пожалуй, он увидел, что я в ярости, потому что быстро исчез в доме и появился с охотничьим копьем в руке. Не помню, чтобы я сказал ему хоть одно слово. Затем вышел Харек, держа в руках топор.
– Сигрид здесь больше нет, – сказал он. – Убирайся, мальчишка!
Братья подались ко мне, когда я взялся за пояс, они, верно, думали, что я хочу вытащить топор. Но я ухватился за кошелек, тот, в котором лежали мои монеты. Не говоря ни слова, я бросил его им под ноги и ушел.
С тех пор я не имел дела с сыновьями Грима. Но вскоре мне было суждено увидеть их вновь. Всего через несколько дней после моей поездки на Гримсгард я доплыл до местечка в нескольких полетах стрелы от острова Рагнвальдсэй. Там меня нередко ждала неплохая добыча, и в этот раз тоже повезло. Я уже вытащил две трески и выводил третью, когда Фенрир вдруг гавкнул. Наверное, ему не терпится выбраться на берег, подумал я. Он помочился на носу, а теперь поставил передние лапы на планширь, балансируя на одной задней ноге и нюхая воздух. Его темные глаза были устремлены на юг. Может, он почувствовал запах акул. Ветер менялся, над морем дул легкий южный ветер. Я сел на кормовую банку. Держа снасть в одной руке, я откупорил мех, налил воды
