Читаем без скачивания Отнимать и подглядывать - Денис Драгунский

Последнее объяснение из «Музы».

«– Вы с ружьем, – сказала она. – Если хотите стрелять, то стреляйте не в него, а в меня.

И села на другой диван, напротив. <…>

– Дело ясно и кончено, – сказала она. – Сцены бесполезны.

– Вы чудовищно жестоки, – с трудом выговорил я (у Чехова Ивашин думает: “Женский либерализм упрям, неумолим, жесток…” – Д.Д.).

– Дай мне папиросу, – сказала она Завистовскому.

Он трусливо сунулся к ней, протянул портсигар, стал по карманам шарить спичек…

– Вы со мной говорите уже на “вы”, – задыхаясь, сказал я, – вы могли бы хоть при мне не говорить с ним на “ты”.

– Почему? – спросила она, подняв брови, держа на отлете папиросу».

Похожая конструкция – но с иным наполнением. Бунин: моя женщина принадлежит другому. Чехов: мой ангел стал чьей-то любовницей, гражданской женой. Стал чьей-то женщиной. Недоступный объект неосознанных желаний профанируется.

Вопрос, который мучит Ивашина: почему Зина – молодая, сильная, веселая – ушла к этому унылому, пожилому и неумному типу? И самое главное – как изящная Зина (изящный – слово, которое у Чехова имеет почти терминологическое значение, здесь применительно к Зине сказано два раза), – как она может жить и быть счастлива в такой, грубо говоря, грязи, в физическом неуюте дома, принадлежащего старому дураку Власичу?

Можно придраться к одному эпизоду. Зина говорит, что оба они – Власич и Ивашин – вымокли под дождем, и радуется их мимолетному сходству. Отсюда – Зина реализует свои инцестуозные желания, направленные на старшего брата, заменившего отца. Возможно, неосознанные мотивы некоей реальной Зины в данной ситуации отчасти таковы. Но Чехова здесь интересует другое. Поступок Зины – шаг налево. К социальной и сексуальной свободе – шаг в социальную неразрешимость. Разумеется, обе свободы в данном случае следует воспринимать со всеми ограничениями времени и места, но и этого достаточно для гибели. Это именно шаг, а не решение.

Итак, почему Власич? Посмотрим повнимательнее на фамилии героев. Абсолютно русская, даже простонародная, ласкательно-простецкая, мягкая, подходящая к облику, рисунку поведения и ментальному навыку ее носителя фамилия Ивашин. И югославянская, прямо-таки сербская фамилия Власич. Мне кажется, что вычитываемая здесь оппозиция русского лежебоки и пылкого южного славянина – не случайна. Неважно, сознательно ли Чехов подбирал фамилии героев или просто так вышло, – но вышел очень точный социокультурный (а то и прямо политический) символ. В рассказе «О любви» (написан позже, в 1898 году) помещик Алехин рассказывает о своем длинном, тяжелом и несвершившемся романе с женой приятеля. Кстати, оппозиция фамилий почти такая же (Алехин – и Луганович, муж Анны Алексеевны). Но только почти. При одинаковой почти простонародной доброте Ивашина и Алехина разница все-таки есть: Иваша мягкий, а Алеха – большой. Власич – сербский, а Луганович – польский. Возможно, в содержании первоначальной симметричной оппозиции «русский – нерусскославянский» произошли указанные изменения, делающие ее асимметричной, но более содержательной: противопоставление «мягкий русский – горячий южный» трансформировалось в «большой русский – холодный западный»).

(Примечание аккуратности ради: в первоначальных вариантах Ивашин носит фамилию Кашинцев. Размазня, иными словами. Власич – «власть»?)

Надо заметить, в рассказе «Соседи» мельком упомянут еще один сосед – граф Колтович. В принадлежащий ему пруд бросили тело убитого бурсака. Может быть, фамилия с окончанием на «-вич» у Чехова играет роль недопроявленного знака чуждости. Фамилия антипатичной рассказчику Ариадны из одноименного рассказа – Котлович. Нерусские и квазинерусские фамилии часто играют у Чехова роль знака чуждости. Анна Сергеевна из «Дамы с собачкой» – по мужу фон Дидериц. Опять женщину держит в плену «иностранец», чужой.

Женщина так и остается недоступным объектом, и герой с этим худо-бедно смиряется.

Вообще же рассказ «О любви» явно сходен с «Соседями» – в побочном сюжете о поваре Никифоре и горничной Пелагее также обсуждается проблема гражданского брака. В дальнейшем, наверное, придется вернуться к чеховским сексуально-социальным сюжетам, но здесь меня интересует совсем другое, а именно политический аспект социокультурной символики.

В рассказе «О любви» Алехин рассуждает о том, почему он не имеет морального права увести Анну Алексеевну от мужа. Он полагает, что уведет ее всего лишь из одного пошлого мира в другой, такой же пошлый. Может быть, даже хуже – из городского комфорта в трудовую жизнь сельского хозяина. Увести ее в блестящую, интересную, пусть нелегкую, но славную жизнь – другое дело. Вот если бы я был знаменитостью, тоскует Алехин, или, например, боролся бы за освобождение родины… Стоп!!! Вот оно! Какую еще родину и от кого возмечтал освобождать русский помещик Алехин? Вряд ли Россию от гнета самодержавия, хотя по убеждениям он несомненный либерал. Сравни в рассказе разговор о евреях, которых осудили как поджигателей. Алехин возмущен несправедливым приговором, а Луганович пошло успокаивает – «мы не поджигали, вот нас и не судят». Освобождение родины – прерогатива южных славян или поляков. Восточный вопрос и Болгария, восстание в Польше. «Накануне» Тургенева – русская девушка влюбляется в болгарина Инсарова, становится его гражданской женой. К мыслящим представительницам высшего сословия сексуальная свобода приходит в контексте политических ценностей.

Кстати, и в рассказе «Соседи» Власич тоже рассуждает о борьбе и свободе. В ответ на слова Ивашина, что-де мать страдает из-за поступка Зины, он шаблонно отвечает: «Если бы ты пошел сражаться за свободу, то это тоже заставило бы твою мать страдать. Кто выше всего ставит покой своих близких, тот должен совершенно отказаться от идейной жизни». Здесь «сражение за свободу» является фигурой речи, отштампованной в политическом контексте симпатий к югославянской (для почвенников) и к польской (для либералов) национально-освободительной борьбе. Разумеется, между этими болгарским и польским сюжетами есть существенная разница. Симпатия к югославянским братьям была практически всеобщей – и официальной, и народной. Поддержка Польши означала чистую революционность. Но тут всегда можно держать кукиш в кармане – говоря о борьбе за свободу родины, можно подмигивать и правым и левым. Это универсальный и удобный шаблон оппозиционно политизированной (левой?) речи.

Итак, Власич – с его «красными» убеждениями и почти югославянской фамилией – становится актуальным для уездной России знаком революционера. Того, к кому из родительского дома, от жениха, от заранее вымерянной жизни убегает (реально или в мечтах) мыслящая русская девушка. Выбор Зины становится социокультурно и политически понятным – хотя Власич очень мало похож на Инсарова. Итак, в рассказе «Соседи» недоступным и ангелоподобным объектом желаний овладевает горячий и неблагоустроенный Юг. В рассказе «О любви» объект желаний оказывается в сексуальной власти холодноватого комфортабельного Запада. Кстати, в финале судейский чиновник Луганович получает перевод в одну из западных губерний! Домой поехал и женщину увез.

Однако при всей своей лежебокости и нерешительности Ивашин симпатичен, а Власич – ходячая пародия. Очеловечивание левой альтернативы становится ее опошлением. Революционер в домашнем халате – это обыкновенный провинциальный засранец. Жалко девочку. Жалко ее сексуально неполноценного братца. Власич жалок, но его не жалко – потому что ему хорошо. Засранец пребывает в полном согласии с собой и своими левыми идеалами. Точно так же мил Алехин и малоприятен Луганович.

Вот еще моменты из «Соседей», которые надо отметить.

Зина похожа на мать (как Власич – для Зины – на Ивашина). Архаичный и вечный мотив инцеста.

Про Ивашина: «Он не влюблялся, о женитьбе не думал и любил только мать, сестру, няню, садовника Васильича». Интересное признание, кстати. Инцест + гомосексуальность (кстати, в глубине психики и в глубине истории – вернее, «до-истории» – эти два момента связаны).

Ивашин думает: «Или действовать сейчас же, или же упасть на пол, кричать и биться головой о пол». «Скрытый Достоевский».

А результат – ни то ни другое. Темная вода, в которой отражалось ночное небо и перепутались водоросли.

Загадочный бурсак – и крестьян волновал, и дочь Оливьера увлек. Любовь и революция. И смерть в итоге.

Главное (не только в «Соседях», но и везде у Чехова): «говорил он и делал не то, что думал, и люди платили ему тем же». Дурацкое слово – некоммуникабельность. Но, в конце концов, и Тютчев тоже про это самое.

В рассказе «Соседи» нет сюжета. Потому что никто не женился, никто не умер, никто ничего не разгадал. У сюжета могут быть три завершения: свадьба, смерть и разгадка. Эрос, Танатос и Прозрение. Разгадка – не только по-детективному, но и разгадка смысла жизни. «Война и мир», например, кончается такой разгадкой.