Собор был окончен вчерне к 1842 году, на доделки и подготовку к торжественному открытию понадобилось еще десятилетие. За это время вкусы уже изменились, архитекторы пребывали в поисках средств воплощения формулы «православие-самодержавие-народность» в храмовом зодчестве. Плодом этих поисков стал знаменитый «русско-византийский стиль», разработанный трудами авторитетного петербургского архитектора К.А.Тона и его единомышленников. Уже в 1838 году, Тон выпустил образцовый увраж, подготовленный с ведома и одобрения самого царя. Во введении к книге, архитектор подчеркивал: «Стиль византийский, сроднившийся с давних времен с элементами нашей народности, образовал церковную нашу архитектуру, образцов которой не находим в других странах». К сожалению, видных образцов творчества К.А.Тона в нашем городе почти не осталось: они по большей части были снесены при советской власти. Но влиянию его «русско-византийского стиля» на творческое мышление других архитекторов суждено было стать продолжительным. Само название этого стиля было избрано на редкость удачно: оно указывало на относительное равновесие обоих источников вдохновения автора этого стиля. При переносе акцента на его первую часть, открывался путь к «неорусскому стилю», классическим образцом которого стал собор Воскресения Христова (Спас на Крови), возведенный в 1883–1907 годах на набережной Екатерининского канала, на месте покушения на жизнь царя Александра II. Даже и в наши дни, идя набережной канала от Казанского собора к дому Адамини, иной любитель архитектуры вздрагивает, как только его взгляд упадет на грузную массу собора, выставленную напоказ без всякого чувства меры и такта по отношению к уже сложившейся застройке. Впрочем, надо признать, что образ, подсказанный архитектурой, был совершенно адекватен. Именно так «официальная народность» эпохи контр-реформ Александра III встраивалась – и действительно встроилась – в русло отечественной культуры.
При переносе акцента на вторую составляющую «русско-византийского» стиля Тона, оставалось работать над «неовизантийским» стилем. Одним из его удачных образцов в Петербурге стала церковь св. Димитрия Солунского, построенная для местной греческой общины в шестидесятых годах XIX века. Теперь на ее месте стоит концертный зал «Октябрьский». Но старые фотографии сохранили облик церкви, с ее уположенным главным куполом и наползавшими на него боковыми полукуполами: точно так строили в старину на берегах Босфора. Другим примером могла служить церковь Вознесения Христова, удачно вписанная в ансамбль Троице-Сергиевой пустыни в 1872–1884 годах. Кстати, ее проектировали те же зодчие, что и «Спас на Крови» – мастеровитый А.А.Парланд вместе с архимандритом Игнатием (Малышевым). Это неудивительно: церковные архитекторы того времени вообще владели «неорусским» и «неовизантийским» стилями, как своими правой и левой рукой; нередко их творческий диапазон на том и заканчивался. Строго византийский стиль, впрочем, считался более суровым и холодным, и его применяли относительно реже. «Церковь – закоптелый кафель и кирпич, стиль начала века, то ли под Древнюю Русь, то ли под Византию, словно только для того тут и стояла, чтобы собирать с неба копоть и всем мешать. Своим маленьким куполом и нелепой тяжелой колокольней она очень напоминала перечницу с солонкой в общественной столовой». С такими мыслями смотрел поначалу на один из храмов нашего «русско-византийского» стиля герой современного петербургского писателя М.С.Глинки. Со смешанным чувством недоумения и безразличия смотрели на них и поколения отечественной передовой интеллигенции. Но закопченная церковка с течением времени стала для героя цитированной повести начальным звеном в цепи озарений, приведших его к приятию своих «породы и родословной» и пониманию смысла своей жизни в надличном бытии Города. Точно так же в конце концов были приняты петербургской культурой и церкви «русско-византийского» стиля, во всех его вариантах и изводах.
Архитекторам нового царствования суждено было развить и продолжить обе отмеченных выше тенденции. Образцом творческой разработки «неорусского стиля» стал ансамбль Феодоровского городка, возведенного на окраине Александровского парка Царского Села в начале 1910-х годов. Доминанта ансамбля составлена Феодоровским Государевым собором. Формально он воспроизводил облик Благовещенского собора в Кремле, служившего домовой церковью первых Романовых. Но зрительно его компактный удлиненный силуэт, со снежно-белыми стенами и одиноким сферическим куполом, говорил о продолжающемся сдвиге «неорусского стиля» ко все более ранним и строгим – одним словом, «северным», новгородско-псковским образцам. В соборе было два храма: верхний, освященный во имя Феодоровской иконы, которой в 1613 году Михаил Романов был благословлен на царствование, и нижний, устроенный во имя преподобного Серафима Саровского. К застройке центра Петербурга такой стиль не вполне подходил. Куда уместнее был ретроспективизм, изумительным образцом которого стала Великокняжеская усыпальница, построенная при Петропавловском соборе в 1896–1908 годах. Легко представить себе, какой ответственной была задача возведения ее массивного объема в сакральном центре столицы, бок о бок с шедевром Трезини. Однако же, положив руку на сердце, сейчас трудно себе представить, что этого здания не видели ни Росси, ни Пушкин.
Несмотря на такое противоречие, близко к центру города было подыскано место и для постройки в севернорусском вкусе. Мы говорим о замкнувшем с запада перспективу Английской набережной соборе «Спас на Водах», посвященном памяти моряков, павших в русско-японской войне. К сожалению, при советской власти он был снесен. Такое решение было ошибочно не только с моральной, но и с градостроительной точки зрения. Дело в том, что с другого берега Невы этому собору отвечала Успенская церковь при подворье Киево-Печерской лавры, построенная в «русско-византийском стиле». Таким образом, путешественик, прибывающий в Петербург морем, совершал как бы историческую экскурсию, видя сначала, при входе в Неву, храмы «в различных изводах древнерусского вкуса», и только потом – стильный силуэт Петропавловского собора, которому с другой стороны отвечал купол Исаакия. Заметим, что фланкирование речных ворот в город посредством двух храмовых построек было в высшей мере присущим новгородскому вкусу. Историки архитектуры напоминают, что, плывя к городу с юга, от озера Ильмень, путешественники видели справа, на холме Рюрикова Городища, церковь Благовещения. Почти одновременно, по левому борту, открывался мощный объем Георгиевского собора Юрьева монастыря. Если же подходить к Новгороду с севера, то по левому борту был монастырь Антония Римлянина, по правому же – Зверин монастырь. В прочем, еще на подходе к острову Котлин взорам мореплаватей открывался Морской собор, поставленный в царствование Николая II на Якорной – главной площади Кронштадта. Собор был окончен постройкой к 1913 году – едва ли не в предвидении начавшейся в следующем году новой войны с Турцией. Строить его решено было строить в «неовизантийском вкусе», почему обращение к очертаниям царьградского храма св. Софии представлялось вполне естественным. Известно, что архитектор, которому было предложено составить проект храма, в качестве непременного условия выставил командировку в Стамбул, и именно для осмотра собора св. Софии. Массивное тело собора, поднявшееся на большую высоту, и его характерный плоский купол диаметром около 26 метров действительно сохраняли верность облику древнего византийского храма. Но еще более напоминало о нем расположение собора, как бы парившего над низким силуэтом Кронштадта, сливавшимся с серой линией воды. Так же доминирует над Стамбулом и Айя-София, так ее видели поколения русских путешественников, подходившие морем к городу на Босфоре. Позднее всего найденное решение оказалось едва ли не самым верным: так воображение архитектора поправляет традицию.
Памятники, сооруженные после революции, несли на себе эмблемы уже нового мира – прежде всего серп и молот. Среди них выделяется мемориал борцов революции, поставленный на Марсовом поле в 1917–1919 годах. Задумывался он как вполне сакральное сооружение. Сюда пришли для траурной церемонии в июле 1920 года участники II конгресса Коминтерна во главе с В.И.Лениным, не потерявшим еще надежды на «мировую революцию». Здесь был проведен первый коммунистический субботник, которому партия придавала значение прообраза будущего общества. В 1957 году в центре мемориала был возжен первый в Советском Союзе Вечный огонь, от которого позже было зажжено пламя на могиле Неизвестного солдата у Кремлевской стены. Текст А.В.Луначарского, выбитый на сером граните мемориала, также следовало признать уместным. Правда, наметанный глаз легко выделял в его революционной риторике знакомые с детства обороты православного богослужения. Так, когда автор писал, что трудовой Петербург «первый начал войну … / Чтоб тем убить / Самое семя войны», читателю поневоле приходило в голову, что Христос «смертию смерть попрал». Но такой ход мысли был естествен только до тех пор, пока сочинитель, равно как его читатели помнили уроки закона Божия.
