его окружению.
Из-за плохого учета мы до конца не знаем, сколько все-таки людей погибло. О числе убитых оппонентов, «врагов» режима и случайных жертв известно меньше, чем о потерях скота в те же годы. Мы знаем, что сибирские концлагеря снова и снова заполнялись миллионами. «Архипелаг ГУЛАГ» первоначально вырос после высылки «кулаков» во время коллективизации. В конце 1930-х годов его наполнили и жертвы новых чисток. Во время войны в лагерях оказывались и те, кто нарушал воинскую дисциплину или требовал дополнительной проверки. После Победы бывшие военнопленные проходили обязательные фильтрационные процедуры; по их итогам часть направлялась в трудовые подразделения, где условия были крайне тяжелыми, и многие не выдерживали такой нагрузки.
9. Фашизм и нацизм
Александр Солженицын писал:
«У Макбета слабы были оправдания – и загрызла его совесть. Да и Яго – ягненок. Десятком трупов обрывалась фантазия и душевные силы шекспировских злодеев. Потому что не было у них идеологии.
Идеология! – это она дает искомое оправдание злодейству и нужную долгую твердость злодею. Та общественная теория, которая помогает ему перед собой и перед другими обелять свои поступки и слышать не укоры, не проклятья, а хвалы и почет. <..>
Благодаря Идеологии досталось Двадцатому веку испытать злодейство миллионное. Его не опровергнуть, не обойти, не замолчать <..>»1.
В качестве примеров писатель приводил инквизицию, оправдывавшую свои преступления христианством; завоевателей, прикрывавшихся «возвеличением родины»; колонизаторов – цивилизацией; нацистов – расой; якобинцев и большевиков – «равенством, братством, счастьем будущих поколений». Представлять себе идеальное будущее и верить, что оно почти достижимо, а потому любые, даже жестокие, действия допустимы ради его приближения, – вот в чем суть проклятия идеологии.
Экономическая история тоже подвержена влиянию идеологий. Это происходит потому, что сами историки не застрахованы от идеологических взглядов. Цифры и показатели можно интерпретировать по-разному. Но, как напоминал Солженицын, есть границы. Массовые убийства десятков миллионов человек невозможно игнорировать или оправдывать. То же самое касается катастрофических экономических провалов, приводивших к массовому голоду и смертям. Идеологические крайности середины «долгого двадцатого века» тяжело, но необходимо изучать. Они «пронизывают» и политику, и экономику. И хотя шокируют, они не смертельны. В межвоенный период боролись три великие идеологии, каждая из которых стремилась радикально перестроить экономику и общество.
С одной из них – самой мягкой – мир познакомился еще до Первой мировой войны. Она гласила: «рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно». Чтобы очистить и укрепить порядок, существовавший до войны, потребовались глубокие перемены. Слово «благословенный» стало основой идеологии. Особенно разрушительным было его сочетание с социал-дарвинизмом. Американский сталелитейщик и филантроп Эндрю Карнеги признавал: «Закон конкуренции обходится обществу дорого». Но он также добавлял: «Мы не можем от него отказаться. Пусть он и жесток к отдельному человеку, но полезен для всей расы, потому что обеспечивает выживание сильнейших»2. Даже недостатки свободного рынка должны были восприниматься как нечто хорошее.
Вторую идеологию мы уже тоже рассматривали: реальный социализм в версии Ленина и Сталина. Это была система, в которой рынок признавался источником всех зол, мешающим использовать ресурсы индустриализации для построения утопии. Ее идеологи считали, что рынок надо уничтожить, чтобы освободить путь к новому обществу.
То, что третья система могла стать самой кровавой из всех, было не очевидно в начале двадцатого века. Это не было ясно и после Первой мировой войны. Даже в преддверии Второй мировой войны – тоже сомнительно.
Но многие глубоко мыслящие люди, не задумываясь, отдали бы пальму первенства фашизму. И у них есть на то основания. Он действительно оказался самой страшной и разрушительной идеологией. По правде говоря, если бы все остальные – либералы, социалисты, сторонники рынка – не объединились, чтобы остановить его, фашизм бы победил в этой гонке террора. Пятьдесят миллионов жертв были лишь началом той мировой бойни, которую фашисты планировали устроить.
Фашизм тоже требовал полного преобразования экономики. До него общество было разделено на классы, а экономика – на группы интересов. Фашисты же утверждали: нужны единое национальное ядро, солидарность и общая цель, а рыночная система, где богачи спорят с рабочими, не создает нужного единства. Мировая экономика, по их мнению, несправедливо распределяла ресурсы. Проблема была не в бедных классах, а в бедных нациях – без колоний и земли. Задачей фашистского лидера было заставить мировую экономику работать на благо своего народа, а не глобальной элиты «безродных космополитов».
Бенито Муссолини до начала Второй мировой войны был главой международного фашизма. Свою карьеру он начал как социалист: редактировал газету Avanti!, агитировал итальянских рабочих в Швейцарии на забастовки, пропагандировал в Австро-Венгрии, протестовал против захвата Ливии… В общем, в начале двадцатого века был заметной фигурой среди итальянских социалистов3.
29 июля 1914 года, на следующий день после начала войны между Австро-Венгрией и Сербией, лидеры социалистов собрались в Брюсселе на встречу Второго интернационала. Ранее они утверждали: рабочий класс не знает страны и должен отвечать на угрозу войны всеобщей забастовкой. Мол, когда рабочие сложат инструменты, остановят станки, парализуют движение поездов и заставят закрыться заводы по производству оружия, тогда дипломаты смогут начать делать свою работу.
Но в тот же день австрийский социалист Виктор Адлер признал: венские рабочие требуют войны. Он говорил: «Лучше быть неправым с рабочим классом, чем правым против него»4. Австрийские социалисты готовы были поддержать своего кайзера. Французский премьер Рене Вивиани, социалист, призвал рабочих защищать страну. Против войны выступили лишь немногие: Гуго Хаазе, Роза Люксембург и Карл Либкнехт из Германии и Владимир Ленин из СССР.
Итальянские социалисты не мучились этой дилеммой. Их страна не вступила в войну сразу, объявив о нейтралитете, поскольку союзники по оборонительному договору – Германия и Австрия – выступили агрессорами. Социалисты приветствовали это решение.
Но Муссолини был глубоко потрясен. Он видел крах Второго Интернационала под натиском национализма. «Я не вижу никаких партий, только немцев», – сказал кайзер Вильгельм II. И оказался прав. Международная солидарность исчезла. Вместо рабочего класса выкристаллизовались нации, внутри которых классовые различия утратили значение.
Итальянские социалисты, друзья Муссолини, встали на сторону национализма. Они начали требовать вступления в войну ради объединения с италоязычными регионами Австрии. Муссолини называл их поименно: «Карди, Корридони, ла Рыжье. Апологеты войны! Это зараза не щадит никого! Я же хочу держать позиции до конца»5. Но еще больше он хотел быть лидером движения. Муссолини не был Оруэллом, готовым идти против толпы, когда она не права6.
На третий месяц войны Муссолини отступил. Если итальянские рабочие были в первую очередь националистами, а уже потом социалистами, то он должен был присоединиться
