больницу. Там допросили и оставили умирать.
Ханни уронила голову на руки. Тусклые, выкрашенные в черный волосы вялыми прядями свисают вдоль лица. Наконец она встает. Передо мной – физиономия жуткого клоуна, вся в растекшейся краске.
Она умывается у крана. Я следом за ней.
– По крайней мере, сегодня на одного подонка стало меньше, – тихо говорю я.
Ханни грустно улыбается.
– Да, это хорошо. – Она сворачивает две самокрутки и протягивает одну мне. Дым до головокружения обжигает горло.
– Но благодаря кому? – задаюсь я вопросом, разглядывая кроваво-красные разводы на белом полотенце.
28
Наутро мы с Ханни едем на виллу в Блумендале.
– Пойдемте! – Франс поджидает за высокой живой изгородью. Он кивком показывает – за мной, перебрасывает через плечо сумку и запрыгивает на велосипед. Мы с небольшим отрывом едем следом. Он въезжает в Блумендальский лес и останавливается у пары срубленных деревьев. Тревожно озирается по сторонам. Никого. Или все-таки?..
– Наша явка раскрыта, – шепчет он. – На виллу нам больше нельзя.
По лесу разносится дальний стук топора, и мне кажется, будто деревья дрожат. Леса теперь другие: их вырубают на дрова.
– Кто? – сипло спрашиваю я. – Откуда ты?..
Ханни пожимает плечами и перебивает меня на полуслове:
– В этой деревушке слишком многие состоят в НСД.
– Нет, – говорит Франс. – Это новенький.
– Боже! – ахаю я. – Маринус Фис? Серьезно? Он же такой симпатичный! Кто тебе?..
– Мой человек в полиции рассказал, – объясняет Франс. – Но с Фисом мы уже разобрались.
– И что вы с ним?..
– Неважно, – обрывает меня Франс. – Я хотел сказать: Мари Андриссен снова готов нас принять. Прямо с завтрашнего дня.
Ханни молчит. Будто не испугалась того, что нас чуть не сдал тот новенький и мы в любой момент могли оказаться за решеткой.
Снова глухие удары топора, к счастью, не слишком близко.
– Насчет Факе Криста… – начинает Ханни.
– Да! Вот так отвратительно поставлено сотрудничество между группами! – Франс повышает голос, бьет кулаком по ладони. – И для этого нас вынудили войти в ВВ?! – с горечью вопрошает он.
Он только что вернулся из штаб-квартиры в Бентфелде, уже спокойней рассказывает Франс. Устроил там скандал из-за того, что задание ликвидировать Криста было поручено еще и группе из Харлеммермейра. В тот же день.
– Я готов время от времени исполнять их приказы, – тихо говорит Франс, – но если таковы результаты работы гестапо нашего принца… – Он презрительно фыркает.
На мой непонимающий взгляд Ханни отвечает:
– ВВ находятся под началом принца Бернарда[58].
Я киваю и опускаюсь на пень. Хочется есть, от долгого стояния на ногах кружится голова.
– Столько работы, – сокрушается Франс, – все эти недели подготовки, и…
Ханни не дает ему договорить:
– Как именно это произошло?
Ее строгое лицо точно выражает то, что она думает: у нас с ней больше поводов злиться, чем у него. Это мы были в опасности. И она права. Я кладу подбородок на руки и выжидающе смотрю на Франса.
– В него стреляли из католической школы для мальчиков, что на углу, – объясняет Франс.
– Да, так мы и думали, – говорит Ханни.
– Сегодня утром нашли ружье, из которого его пристрелили. В гимнастическом зале. В пианино.
На миг мне кажется, это Криста прикончили в пианино. К счастью, вслух я этого не произношу.
– Меткий стрелок, – сухо замечает Ханни.
Франс упирает руки в боки и многозначительно смотрит на нас.
– Фрицы станут мстить: они казнят заключенных. Сегодня днем. Это мне тоже передал мой источник в полиции.
Оглянувшись, он открывает сумку, вынимает из нее складной фотоаппарат и протягивает Ханни. Та берет его с таким видом, будто уже не раз держала такой в руках.
– Я хочу, чтобы ты сфотографировала офицеров, которые будут командовать расстрелом, – шепчет он Ханни. – Пистолет отдай Фредди. Носить оружие там опасно – повсюду будут проверки.
Вскоре Ханни уезжает в сторону Вестерграхт. Я направляюсь на Клеверпарквег, где в постели лежит по-прежнему больная Трюс, а потом на свой новый адрес, где мне опять придется ночевать одной.
В тот же вечер Ханни, вся дрожа, стоит в дверях моего нового пристанища. Мой очередной «временный папа» знает ее: Ханни тут тоже когда-то ночевала. Он без колебаний впускает ее и удаляется в гостиную.
– Я только за моим… э… – говорит Ханни.
За пистолетом, значит.
– Дружком, – договариваю я.
Она рассеянно кивает.
– И сразу пойду.
Еще чего, «сразу пойду»! Я веду ее на чердак. Она не снимает пальто, но опускается на пол рядом со мной и прислоняется к кровати. Сидеть на ней нельзя – потолок слишком низкий.
– Это было так… ужасно, – шепчет Ханни. – Я не сделала ни единого снимка.
– Не вини себя, пожалуйста, – утешаю ее я.
– С чего вдруг? – неожиданно огрызается она. – В такой толпе это невозможно!
Она съеживается, будто это я на нее набросилась, а не наоборот. Мы молчим, но, хотя от тишины мне не по себе, я жду, пока она сама начнет рассказывать.
– На Вестерграхт приехал грузовик с открытым кузовом, в нем – заключенные, – наконец тихо произносит она. – Худющие, на ногах – кандалы. Всех, кто случайно проходил мимо, заставили смотреть. Отпустили только маленьких детей.
– Сколько заключенных?
Глупый вопрос! Зачем мне это знать? Наверное, иначе я просто не могу себе представить то, о чем она говорит.
– Пятеро. Их согнали в сквер за собором. Поставили к ограде. Приказали опуститься на колени.
Ханни подтягивает ноги к подбородку и обхватывает их руками.
– Среди них было несколько парней, молодых ребят, – продолжает она. – Тишина стояла мертвая. Жуть. Слышно было только, как кто-то всхлипывает. Один мальчик заплакал. И тут… – Ханни так крепко сжимает кулаки, что костяшки пальцев белеют. На меня она не смотрит. – Тут прозвучала команда. «На изготовку!» Потом приказ…
Ханни теребит шнурок моего полуботинка, что валяется рядом с ней на полу. Половина пары, которую я ношу круглый год. В тонких подошвах зияют дыры, я закрываю их кусочками картона. Но у меня хотя бы есть обувь. С истрепанными веревочками вместо шнурков.
– А потом?
– Потом… – говорит Ханни. – Потом грохнул залп. Оглушительный. Да еще и отразился эхом от стен собора.
– И те пятеро…
– Я зажмурилась, – хрипло признается Ханни. – А когда открыла глаза, увидела, что они уже лежат на земле. Из голов, из груди текла кровь. Никто не шевелился. Затем из грузовика вывели еще пятерых. И все повторилось.
– Боже…
– В конце фрицы еще и пять домов подожгли. Спалили дотла… – Ханни встает, ударяется головой о балку под косым потолком и чертыхается. – От пяти домов ничего не осталось. Одни воспоминания.
Она застегивает верхнюю пуговицу пальто.
– Где он?
Я смотрю на нее. Потухшие глаза на бледном лице.
