– Эй! Ты где? – доносится до меня насмешливый голос спустя какое-то время. Задумавшись, я на минуту выпала из действительности. Улыбаюсь в ответ:
– Вспоминаю детство. Знаешь, я в детстве не любила осень именно из-за листьев. Очень переживала, что они умирают. Даже плакала иногда.
– А теперь?
– Теперь я отношусь к этому философски. Рано или поздно ведь умирает все живое. И мы в том числе. Стоит ли плакать о листьях?
– Не стоит, конечно. Расскажи о себе еще что-нибудь.
– Что именно?
– О чем, например, еще ты плакала в детстве?
Наморщив лоб, честно пытаюсь вспомнить подробности почти двадцатилетней давности. Вопрос Пабло Гавальды застал меня врасплох.
– Не знаю. Как и все дети, наверное. Плакала, когда разбивала коленку. Когда не хотела ложиться спать вовремя. Когда получала незаслуженную двойку. А ты?
– Я?
С большим трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться вслух. Вид у Пабло Гавальды такой, будто я спросила о чем-то непристойном.
– Ты не был ребенком?
– Наверное, был, – отвечает он серьезно. Трет переносицу и никак не может вспомнить ни одной причины своих детских слез.
– У вас, в Испании, дети не плачут?…
Мы дружно смеемся над моим предположением. Поднимаем бокалы и в который раз уже пьем за нашу удивительную встречу. Солнце медленно садится за горизонт.
– Знаешь что. – Откинувшись на спинку стула, я пристально смотрю ему в глаза и предлагаю почти равнодушно: – Может, пойдем ко мне? Мы здесь уже часа три сидим, кажется. Я замерзла.
В ожидании ответа делаю вид, что занимаюсь поисками затерявшейся в сумочке пачки сигарет. Наконец нахожу, щелкаю зажигалкой, закашливаюсь, от волнения слишком глубоко затянувшись.
– Да ты меня не слышишь, что ли?
Он молчит еще некоторое время, хотя слышал меня прекрасно. В этом молчании – десятки невысказанных глупых детских вопросов. В двадцать два года иногда бывает сложно выглядеть зрелым мужчиной. Даже перед девчонкой, которой едва исполнилось восемнадцать.
– Слышу, – наконец произносит он.
– А почему молчишь? – Я разглядываю его замешательство сквозь клубы сигаретного дыма.
Он пожимает плечами:
– Молчание – знак согласия. Кажется… именно так говорят… у русских?
Мы дружно смеемся над его последней фразой. Пабло Гавальда подзывает официанта, расплачивается за выпитое вино. Поднимаемся из-за столика и идем в сторону метро, взявшись за руки, как дети.
Идем и болтаем без умолку. Болтаем обо всем на свете, о разных пустяках, иногда перебивая друг друга. Вполне обычный разговор двух молодых, немного пьяных, влюбленных и не обремененных проблемами настоящей взрослой жизни людей.
Вполне обычный – если бы не одно обстоятельство, которое все меняет.
– Ты… Ты сумасшедший просто! Ты псих! Ты сумасшедший псих, вот ты кто! – отчаянно пропищала Лена, пытаясь освободиться из железных объятий.
– Ага, – радостно согласился Женька, сжимая ее еще крепче – так крепко, что, казалось, сейчас он сломает Лену пополам. – Я сумасшедший псих, я знаю! Я тебе верю, ты ведь специалист по сумасшедшим психам! Лен, куда твои очки подевались?
– Не скажу! Пусти меня! – Откинув голову, она застучала сжатыми кулаками в его грудь. Собственные кулаки по сравнению с размерами этой груди казались до того маленькими, что хотелось расплакаться.
– Не пущу! – самодовольно ответил он, и не подумав ее выпустить. И даже не обращая внимания на то, что она его бьет. – Сама же сказала, что я сумасшедший псих! Лен, а что, психи бывают не сумасшедшие? Или сумасшедшие – не психи? Лен, ты прекрати в меня стучать, а?
– Не прекрачу! – От волнения она забыла русский язык. – Не прекрачу я в тебя стучать, и не надейся! А несумасшедшие психи – это более легкая форма заболевания, это начальная стадия… А у тебя уже конечная…
– Конечная, – довольно промурлыкал он где-то рядом и вдруг, нежно и крепко взяв ее за подбородок сильной рукой, наклонился и поцеловал в губы.
Некоторое время она еще продолжала мычать и сопротивляться. Но мычать и сопротивляться было бесполезно, потому что бетонный пол подъезда вдруг закачался под ногами, потолок с темной лампочкой закружился над головой, а стены начали угрожающе сдвигаться. И нужно было думать уже не о пустяках, а о спасении собственной жизни, поэтому она разжала наконец кулаки и крепко-крепко обхватила руками Женьку за шею. И закрыла глаза, чтобы было не так страшно.
Качка продолжалась, как будто из обычного подъезда многоквартирного дома подъезд превратился в корабль, застигнутый штормом посреди берегов Атлантического океана. В подводную лодку, на которой внезапно закончился запас кислорода. Дышать было нечем, и жить оставалось совсем-совсем немного…
– Ты зачем… – пробормотала она, тяжело дыша, когда поцелуй наконец закончился. – Ты зачем… меня… поцело… вал?…
– Я затем тебя поцеловал, – обстоятельно объяснил он, копируя ее придыхание, – чтобы ты перестала… драться.
– Ты всегда… целуешь женщин, которые де… рутся?
– Ко… нечно! – ответил он, весело и близко блеснув в темноте глазами. – Все… гда!
– Я думала, я умру, – пожаловалась Лена, пряча голову у него на груди.
– Не умирай, – попросил он серьезно. – Только не умирай, пожалуйста. И купи себе зарядное устройство для телефона в машину…
– Но у меня ведь… у меня ведь нет…
Она хотела напомнить ему, что у нее в принципе нет машины, поэтому и нет никакого смысла в покупке зарядного устройства, но не успела, потому что он вдруг снова приподнял ее подбородок, обхватил лицо ладонями и поцеловал.
Не став дожидаться, пока подъезд опять превратится в корабль, она на всякий случай заранее покрепче обхватила его руками за шею. Шея была крепкой, и коротко стриженные кудрявые волосы на затылке, которые она робко перебирала пальцами, была похожи на шелковые колечки, а от прикосновения к ним пальцы сводило сладкой судорогой, и сердце таяло внутри, превратившись в мятный леденец. От Женьки пахло терпкой и невыразимо прекрасной осенней свежестью и чуть-чуть бензином. От этого запаха, от этой крепкой шеи и шелковых колец под пальцами можно было сойти с ума, как сходят с ума от счастья. Наверное, потому, что это на самом деле и есть счастье…
