Долл фыркнула и перепорхнула от буфета к угловому шкафчику с китайским фарфором.
– Не доставлю я им такого удовольствия. И потом, они тут же ответят мне, что ты преследовал эту женщину Бишон, а она тебя отвергла.
– Бросила, – кивнул Виктор, раскачивавшийся в своем кресле.
Потребовалось больше часа, чтобы успокоить его после визита Фуркейда, но он все еще нервничал. Виктор должен был помогать чистить столовое серебро, но он решил, что темные пятна – это бактерии, и отказался даже прикоснуться к вилкам и ложкам. Старший Ренар считал, что бактерии переползут к нему на руки, потом доберутся до мозга через уши.
– Рвота. Блевотина. Изрыгнуть…
– Виктор, прекрати немедленно! – резко приказала Долл, ее костлявая рука взлетела к груди. – Нас от тебя тошнит.
– Говорить значит блевать словами. Все одно и то же, – последовал ответ, а глаза Виктора стали пустыми, словно он рассматривал что-то внутри своего искалеченного мозга.
Маркус перестал их слушать, сосредоточившись на своих руках. Его пальцы полировали специальной тряпочкой ручку специальной ложки для выедания костного мозга и размышлял о бесполезности этой вещи. Теперь никто не ест костный мозг.
– Он избил тебя, – снова завела свою песню Долл, как будто Маркус нуждался в том, чтобы ему напомнили о прегрешениях Фуркейда. – Этот негодяй мог изуродовать тебе лицо, искалечить. Ты бы тогда потерял работу. Просто удивительно, как это они не уволили тебя после всего этого кошмара.
– Я партнер, мама. Они не могут меня уволить.
– Кто теперь даст тебе заказ? Твоя репутация разрушена, да и моя тоже. Я потеряла все заказы на маскарадные костюмы. И у этого человека еще хватает наглости являться сюда, преследовать нас, а офис шерифа бездействует. Клянусь, нас могут убить в собственной постели, а они даже пальцем не шевельнут! Эти люди обязаны заплатить за наши мучения!
– Девять, – прокомментировал Виктор. Как только часы в холле пробили восемь, он резко встал с кресла и направился к себе в комнату.
– Отправился спать, – пробормотала Долл, поджав губы. – Теперь будет дрыхнуть без задних ног. А я даже вспомнить не могу, когда в последний раз нормально спала ночью. Каждую ночь я теперь думаю о моих карнавальных масках. У меня украли радость, которую мне доставляла работа над ними. Все твердят, что на убитую надели маску из моей коллекции, хотя я точно знаю, что мои все на месте.
Маркус отложил ложку для костного мозга в сторону и сложил тряпку.
– Я звонил Анни Бруссар, – сказал он. – Может быть, она сможет как-то помочь справиться с Фуркейдом.
– Она-то что может сделать? – кисло поинтересовалась Долл, раздраженная тем, что они перестали обсуждать ее страдания.
– Анни не позволила Фуркейду меня убить, – напомнил Ренар. – Мне необходимо прилечь. У меня раскалывается голова.
– Ничего удивительного. Возможно, у тебя сотрясение мозга. Или лопнет сосуд, и что мы тогда будем делать?
«Я лично наконец освобожусь от тебя», – подумал Маркус. Но были и другие способы, кроме смерти, попроще.
Он отправился к себе в спальню, но задержался там лишь на мгновение, чтобы взять таблетку «Перкодана» из ящика в прикроватной тумбочке. Лекарства нельзя было оставлять в аптечке, где их мог найти брат. Виктору уже дважды промывали желудок, когда он наглотался таблеток.
Маркус запил лекарство кока-колой и отправился в свой кабинет. Напряжение и гнев не давали ему заняться работой. Он бродил по комнате, согнувшись, потому что сломанные ребра особенно остро дали о себе знать. Этим вечером все болело сильнее, и все из-за Фуркейда. Из-за настырного детектива Маркус слишком быстро шел по лужайке, у него заныли ушибы, поднялось давление.
Этот ублюдок непременно заплатит за то, что натворил. Его ждет обвинение в уголовном преступлении и гражданский иск. Когда все это уляжется, от карьеры Фуркейда останутся одни воспоминания. Эта мысль доставляла Маркусу огромное наслаждение. Он бы и со Стоуксом разделался, если бы мог. Ведь именно он постарался настроить Памелу против Маркуса, когда она обратилась за помощью в полицию.
Ренар часто думал о том, как бы развернулись события, если бы Памела его не отвергла. Они бы могли так хорошо поладить. Маркус не раз и не два рисовал себе идиллическую картину – они вдвоем живут тихой спокойной жизнью в пригороде. Друзья-любовники, муж и жена.
В последние несколько месяцев Маркус Ренар совсем потерял уважение к офису шерифа и всем его сотрудникам за исключением Анни. Помощник шерифа Бруссар отличалась от своих коллег. У нее было чистое сердце. Системе еще только предстояло изуродовать ее чувство справедливости.
Анни будет искать правду, а когда найдет, эта женщина будет принадлежать ему.
Как всегда, Виктор проснулся в полночь. Обрывки сна смешались в его голове. Цвета мучили его, мучили во сне и наяву. Что-то красное, как кровь, и еще черное. Краски были слишком яркими. А яркие краски причиняли боль.
Ярко-красная полоса прорезала его мозг и обостряла его ощущения в тысячи раз, и самый тихий звук превращался тогда в отчаянный визг. Обостренные чувства вызывали у него панику. Запаниковав, Виктор отключался. Старт и финиш. Звук и тишина.
Виктор долго стоял у письменного стола и прислушивался к гудению лампы дневного света. Он ощущал, как проходит время, как вращается земля у него под ногами. Его мозг отсчитывал проходящие моменты до Магического Числа. Конец отсчета, Виктор стряхнул с себя неподвижность и вышел из комнаты.
В доме стояла тишина. Виктор предпочитал тишину и темноту. Он двигался свободнее, когда кругом не было звуков и света. Он прошел по коридору и остановился у двери в мастерскую матери. Мать запретила ему туда входить, но, когда она спала, ее мысли и желания переставали существовать. Как телевизор – захотел включил, захотел выключил. Виктор снова просчитал до Магического Числа, вошел в комнату и зажег маленькую желтую лампочку у швейной машинки.
Повсюду стояли манекены, словно женщины без голов, одетые в изысканные костюмы, сшитые Долл к прошлому карнавалу. При виде манекенов Виктору всегда становилось не по себе. Он отвернулся от них и стал смотреть на стену, где были развешаны маски. Их было двадцать три – маленькие, большие, из мягкой и блестящей ткани, расшитые блестками, украшенные вышивкой, с торчащим выступом, напоминавшим пенис, где должен был помещаться нос.
Виктор выбрал свою любимую и надел ее. Ему нравилось возникающее у него внутри ощущение, хотя он бы не смог подобрать к нему определение. Маска означала изменение. Перемена, трансформация, превращение. Удовлетворенный, он вышел из мастерской, спустился по лестнице и отправился на улицу.
