У американцев собрался полный бомонд: самые именитые деятели культуры, видные политики — все при параде, с разряженными в пух и прах супругами.
В зале с колонами происходили танцы в сопровождении хора и оркестра, расположенного на балконе. Со всех сторон танцующих освещали мерцающие разноцветные прожектора. За едва заметной сеткой порхала масса экзотических птиц. Но Михаил не сводил глаз с дирижера.
— Леля, вот это класс!
— Маэстро выписан из Стокгольма. Виртуоз.
— Да ты смотри на его фрак: полы-то до самого полу и взлетают, как крылья ворона. Хочу такой фрак.
Столы для ужина были накрыты в специально пристроенной для этого бала зале. По углам в сетчатых загонах сидели козлята и медвежата. По стенам были развешаны клетки с петухами. И все мерцало свечами. Часа в три заиграли гармоники, запели петухи, и сверху на гостей посыпался дождь роз и тюльпанов, доставленных из Голландии. Елена Сергеевна вернулась домой с огромным букетом тюльпанов.
— Чертовский размах у этих американцев!
— Анафемский! — И Михаил Афанасьевич внес изменения в эпизод бала у сатаны.
Оперу Булгаков любил с детства, работа в Большом театре доставляла ему удовольствие. Да и зрителям доставила бы тоже, кабы не постоянная беда — самые интересные планы и задумки Булгакова остаются нереализованными после длительных хлопот и нервотрепки. Он зажигался идеями, увлекал лучших композиторов, он вдохновенно работал, но большей частью — впустую. Замыслы либретто, инсценировки, сценарии, восторги знаменитых людей растворялись как фантомы в туманном мерцании манежного иллюзиона, оставляя лишь очередную царапину на изболевшихся нервах.
Иногда, облачившись в черный костюм и прицепив бабочку, Булгаков ходил на самый старый, чуть ли не дореволюционный спектакль — «Аиду». Говорил, что находит своеобразную поэзию именно в этой обветшалости.
Но что бы ни делал Булгаков, его писательское воображение, его мысли были заняты самым главным делом — последним романом, который долго носил название «Консультант с копытом».
5
В халате и шлепанцах Булгаков расхаживает между столом и тахтой в своем синем кабинете. В его руках тяжелый альбом, лицо бедолаги, схватившегося за гадюку. И этот человек напевает на мотив из «Фауста»: «Он рецензент… убей его, убей!..»
— Миша, ты обещал сегодня после работы полежать. Тебе доктор велел.
— А развлечения? Я сам доктор и знаю, что лучшее лекарство — хороший смех! — Он нарочито клоунски расхохотался. — Столько лет я собирал, читал, вклеивал. А люди писали, печатали! И что мы видим? «Вылазка классового врага», «упадничество и порнография» — это о «Зойкиной квартире»! И еще 296 мерзких, глупых отзывов на мои работы, выдающие все грехи человеческие: трусость, зависть, карьеризм, жадность и прочее… И вот — обрати внимание — всего три положительных! Да воздастся этим храбрым, добрым людям на небесах. Защищая меня, они совершали подвиг.
— Мишенька, прекрати эту пытку.
— Я аккумулирую в себе ненависть и веру в возмездие.
Он встал в позу и поднял руку:
— Я — проклинаемый на всех соборах, верую, что по закону справедливости, равнозначному в своей объективности физическому закону сохранения энергии, все эти отзывы со временем обретут иной знак: плюс и минус поменяются местами, и энергия отрицания для современников обратится в энергию утверждения для людей будущего… О-о-о… — Закусив губу, он схватился за левый бок.
— Пожалуйста, завершим представление. Я потрясена, я полностью верю во все сказанное. — Елена Сергеевна уложила мужа на тахту и накрыла пледом. — Тебе бы вздремнуть, а?
— Мне бы поработать. Я не могу оставить все на суд каких-то там неведомых потомков. Я расправлюсь с ними сейчас. В моем Главном романе будет навек запечатлен собирательный образ критика Латунского, скрестившего в своем имени О. Литовского и А. Орлинского. И ты — ты, моя Маргарита, отомстишь за меня. Сегодня прочел своим мхатовцам окончательный вариант романа… Обмерли.
— Знаю, знаю… Ох, Миша…
Елена забрала злополучный альбом и прикрыла двери в кабинет.
Как нарочно — звонок. Ольга пришла — шляпа в дожде и лицо перевернутое.
— Привет! Все у вас тут в порядке? — Она поспешила снять ворсистый жакет и поставить в угол мокрый зонтик. С момента развала семьи Шиловских она жила отдельно. — Где Михаил?
— Тсс! Отдыхает. — Елена Сергеевна проводила сестру в спальню и присела на пуфик у зеркала. — Садись на кровать, лучше приляг. Вижу: устала.
— И устала и расстроена до чертиков. Из-за твоего гения. Ты же знаешь, как я люблю Мишу! Господи, когда он сделает что-то такое, что будет принято всеми! Да не ордена и Госпремии я для него хочу — покоя! Ведь сплошные нападки и издевательства.
— Ах, Оля, это не жизнь! Это мука! Что ни начнем — все не выходит, все навлекает новые неприятности. И это… — Елена Сергеевна бросила альбом на коврик. — Это обвинительные документы травившим его негодяям. Представь: около трехсот отзывов и рецензий, из них только три положительных. Только три! Какое сердце может это выдержать, какие нервы?
— А тут еще… Ой, я так перенервничала… Михаил читал, как всегда, впечатляюще. Были оба Файко, Марков, Виленкин. Последние главы слушали почему-то закоченев. Все их испугало. В коридоре меня уверяли, что ни в коем случае никому показывать роман нельзя. Могут быть ужасные последствия. Ужасные! — Ольга сделала страшные глаза, но Елену Сергеевну и без того лихорадило. Она зябко закуталась в шаль.
— Здесь у нас всегда сквозняки…Что… Что ты сказала… Никуда не подавать? Господи, он носится с этой книгой 10 лет, а может, всю жизнь. Это его Фауст, его завещание, его лебединая песня… И это — гениально!
— Лена, я понимаю — у вас любовь. Но надо же отдавать себе отчет в происходящем! Этот его роман не что иное, как бессильное злопыхательство больного человека. Я ж своими руками под его диктовку перепечатала весь текст. И представь: ни разу не улыбнулась. — Ольга нервно закурила.
— Не может быть. Ты просто сейчас сердишься.
— Леля, все значительно серьезней, чем мое настроение или мой личный вкус. Послушай доброго совета — уговори его не читать пока нигде. Пусть как бы дописывает. А там… Там будет видно.
— Ольга! — Елена Сергеевна запнулась от растерянности. — Ты…Ты просто ничего не поняла!
— Поняла. И учти, если заварится каша — я здесь ни при чем.
Эту книгу Булгаков читал уже много раз по главам, по мере написания. Родившийся текст словно требовал немедленного слушателя, автор нуждался в реакции близких по духу людей. Уж очень странно рос этот текст — прямо из тайников души и обрастал всем, что оказалось в прожитой жизни самым главным.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
