Боль становилась непереносимой. Однажды Михаил попросил Лену, чтобы она взяла у Шиловского револьвер — не мог больше терпеть пытку. Укол — и на время он затихал. Елена Сергеевна тихо плакала, присев к кухонному столу.
В доме было тихо. Исхудавшее тело, распростертое на тахте в синем кабинете, — жизнь обтекала, не касалась его. Слова пролетали и исчезали, как туманы над вечерней землей.
«Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна успокоит его».
До последнего дня Михаил беспокоился о своем романе, просил прочесть что-то.
Сидя у машинки, Лена читала тихо: «Счастливее всего был Иешуа. В первый же час его стали поражать обмороки, а затем он стал впадать в забытье, повесив голову в размотавшейся чалме…»
Оставив чтение, она посмотрела на больного. Он лежал неподвижно, погруженный в глубокое раздумье. Потом попросил:
— Переверни четыре-пять страниц назад. Как там солнце склоняется.
— Я нашла: «Солнце склоняется, а смерти нет…»
— А дальше через строчку.
— «Бог! За что гневаешься на него. Пошли ему смерть…»
— Да, так, — сказал он. — Я посплю, Лена.
8Как-то, уже в пору последней стадии болезни, вдруг посветлел и заговорил, как о радостном:
— Вот, Леля, я скоро умру, меня всюду начнут печатать, театры будут вырывать друг у друга мои пьесы, и тебя будут приглашать с воспоминаниями обо мне. Ты выйдешь на сцену в черном платье с красивым вырезом на груди, заломишь руки и скажешь: «Отлетел, ангел мой…»
Дней за пять до смерти Елена нагнулась над ним, поняла, что он хочет что-то сказать ей.
— «Мастер, да?» — поняла она. Михаил облегченно опустил веки. Елена перекрестилась и дала ему клятву, что напечатает роман. Потом, когда сама заболела, страшно тревожилась, что умрет и не успеет выполнить обещание.
В часы облегчения умирающий торопился раздать «долги»: кому-то послать пару слов, с кем-то повидаться, договорить недоговоренное.
Сейчас, у последней черты, он думал о том, как много еще можно было бы сделать, если бы иметь в запасе хотя бы год. Замыслы, планы, один заманчивее другого — и никогда уже… Они умрут вместе с ним. Безумная судьба, жестокая. И все же, подводя итоги, он знал, что сумел осуществить главное — сохранить достоинство в самых уничижительных для творца ситуациях, запечатлеть свои мысли, фантазии, неповторимый след своей души, подарить иную жизнь друзьям, близким, на страницах своих сочинений. Его мать, его друзья, родные, его Город, его Любовь получили бессмертие.
Но самый большой долг оставался не оплаченным. Тася… верная, преданная, брошенная Тася — первая безумная любовь, жена, сиделка.
Ощущая, как уходят последние силы, заволакивает туманом мозг, он позвал сестру Надю. Его похудевшее лицо с впалыми щеками казалось помолодевшим. И с юношеской ясностью смотрели чистые незрячие голубые глаза.
— Приведи Тасю. Я повиниться хочу.
Он судорожно глотнул воздух. Выгнулась под воротом рубахи истончившаяся жилистая шея. Ко лбу прилипли влажные пряди, из запекшихся губ вырывалось тяжелое, с влажным хрипом дыхание.
Но Татьяна Николаевна Лаппа не жила уже в Москве, и эта просьба умирающего осталась не выполнена.
Мартовский солнечный день, но свет не нужен. Шторы задернуты, лампа закрыта синим платком, комната в мертвенном полумраке, тихие шаги, шепот. Близкие собрались у постели Булгакова. В его лице уже проступила печать потустороннего. Было ясно, что близок конец.
— Ну! Что дальше… замучен… отдохнуть бы… тяжело….
Жалобно протянул: «ма-ма». Искал Ленину руку, сжал, и последний вздох со свистом вырвался из запекшихся губ…
9
10 марта в 4 часа дня Михаила Афанасьевича Булгакова не стало. Он ушел из жизни, не дожив двух месяцев до пятидесяти девяти лет.
После смерти лицо его приняло спокойное, даже величественное выражение…
И стали приходить прощаться… Бесконечная чреда друзей, знакомых, коллег. На лестнице в подъезде, во дворе стояли совершенно незнакомые люди.
Еще в феврале артисты МХАТа Качалов, Хмелев, Тарасова обратились с письмом к секретарю Сталина с просьбой сообщить о тяжелой болезни писателя и с намеком, что внимание Сталина, его звонок могли бы подбодрить умирающего.
Звонок из секретариата Сталина последовал лишь на следующий день после смерти Михаила Афанасьевича:
— Правда, что товарищ Булгаков умер?
— Да, он умер.
Трубку положили.
В Доме литераторов скромная церемония в скорбной тишине — музыку Михаил Афанасьевич просил не включать. По дороге в крематорий заехали во МХАТ. Вся труппа и служащие стояли у подъезда. Потом поехали к Большому театру. У колонн стояла толпа, ждали, хотели проститься. Из Ленинграда пришло письмо от Ахматовой.
Вот это я тебе взамен могильных роз,Взамен кадильного куренья,Ты так сурово жил и до конца донес Великолепное презренье.
Кадильного куренья не было. Но в «Правде» появился величавый некролог, Правительство выделило место писателю на Новодевичьем кладбище — Сталин все же расплатился за «Батум». А может быть, он понимал, что соприкоснулся с гением? Гением, которого он методично уничтожал, сделав случайное исключение своим звонком.
Михаилу Булгакову выпала странная судьба: он хотел жить хорошо, а ему приходилось выживать. Он пытался служить Советской власти, «против шерсти» шел, но и явно «против властей не бунтовал». Был ярко, щедро одарен, но советской литературой отвергнут. Он был честен в своем творчестве, ибо гении не умеют лгать; не пресмыкался, не подличал, не отмечался на красных митингах и парадах, не подписывал палаческие «открытые» письма. «Великолепное презренье» — как тяжка эта ноша, как трудно выносима. Ахматова знала.
Елена Сергеевна захоронила прах мужа в вишневом саду старого участка Новодевичьего кладбища вблизи могил Чехова, Гоголя, Станиславского. На могиле, на зеленой граве, большой черный камень. История его удивительна.
Елена Сергеевна долго не могла найти то, что хотелось. Просто сажала цветы и по углам четыре грушевых деревца. Однажды, зайдя в мастерскую при кладбище, она увидела глубоко запрятанную в яму гранитную глыбу мерцающе-черного цвета.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
