Читаем без скачивания Странник и его страна - Михаил Веллер

– Михайло! – калился и шипел Серега. – Смотри. Мы с тобой журналисты. Не хрен собачий. Мы кончили университет. Мы пишем в ленинградской газете. Нас печатают, нас читают люди. Мы работаем, твою мать!! И мы что же, не можем позволить себе каждый день обедать?!

– А ты завтракать не пробовал?

– Пробовал! Я завтракаю! Я завтракаю, блядь, чашкой кофе и круассаном в кафе под домом. Тридцать пять копеек. Это десять рублей в месяц. А где я их возьму, если я обедаю?!

– А ты в метро платишь?

– Плачу! Это еще… три рубля в месяц! А еще я курю! И между прочим тридцать пять копеек пачка «Опала» – еще десять рублей в месяц!

– Серега. Вот ты купил джинсы…

– Штаны! А если я хочу купить штаны!!! Я что, не могу купить себе штаны???!!!

– Есть дешевые штаны.

– Сука, на что мне жить?!!! – завопил Серега подошедшему официанту. – Я не хочу носить дешевые штаны!! Пусть они сами носят свои дешевые штаны!! Почему я обязан носить дешевые штаны? А кто будет носить нормальные штаны?!

Официант смешался и покраснел.

– Чего стоишь?! Бутылку «Столичной» и два салата!

– Какие салатики?

– Столичные! Что непонятно?

Мы вмазали по фужеру, проводили взглядом Никулина, подозвали шахтера и дали ему два автографа на меню от знаменитых журналистов. Он зарабатывал втрое больше нас вдвоем.

– Так что мне теперь – в шахту? – спросил Серега. – Я для этого учился? А если я хочу работать журналистом, есть три раза в день и носить штаны с носками?

– Тогда вали отсюда, – посоветовал я.

Он засуровел, задумался, проклял Запад и сказал о своем суворовском училище и каперанге отце.

Через полгода Серега женился на Кристине, стажерке из Сорбонны, и уехал с ней в Париж. Французский у него был классный.

Наедине с фрезой

В каждой советской республике цвел свой русский язык. А Ленинград оставался эталоном.

Полет мысли в «Молодежи Эстонии» был, но на высоте крокодила: нызэ́нько. После «Скороходовского рабочего» таллинский Дом Печати поражал роскошью и бездельем. Журналисты сидели по двое в просторных кабинетах с отдельными телефонами, пили кофе в затемненном баре с музыкой и неделями ждали выхода своего материала на полосу. Этот материал преимущественно писался дома от руки и сдавался машинистке в машбюро. Линкольн Стеффенс работал не здесь.

Меня приняли хорошо, потому что у меня был знак качества: вчерашняя ленинградская прописка. С этим знаком качества меня призвал в третейский суд ответсекр, старый партийный эстонец.

– У тебя свежий русский язык, – польстил он. – Скажи – это хороший заголовок? – и повернул гранки ко мне. Там значилось:

«Наедине с фрезой».

Автор шедевра извивался от волнения. Он истачал нетленку о знатном фрезеровщике.

Я зауважал ледяной эстонский юмор. У них в лице ничто не дрогнуло. Эту подначку мы в «Скороходе» развивали.

– Заголовок хороший, – подтвердил я. – Хотя лучше, возможно, «Надвое фрезой». Или «На троих с фрезой». Или «Одной фрезой двоих». Или «Один на один с фрезой». Или «С фрезой на одного».

Они смотрели выжидательно и серьезно.

– М-м, да нет, – отверг ответсекр. – Мне так не очень нравится.

– «Заодно с фрезой», – предлагал я. – «Фре́зать раз». «Фрезание единства». – И спохватился, что он может заподозрить пародию на эстонский акцент и обидеться.

– «С фрезой на поединок». «Не фрезой единой». «Наезд на фрезу».

– Хм. Нет… Это странно.

– Можно с более личным оттенком.

– Вот! Именно!

– «Фрезался по уши». «Один в поле не фрезун».

– А разве так говорят по-русски?

– «Плановый фрезец».

– Это интересно. А так говорят?..

– «Фрезерное счастье». «Душевный фрезер». «Фреза в одном месте». «Фреза у каждого своя». «Человек и его фреза».

– А вот последние два неплохо!.. Молодец.

В коридоре за открытой дверью приостановились заинтересовавшиеся. И все русские. Ну, может евреи. Все равно не эстонцы. Они бессердечно перетолковали старому Руди Паулю, ответсекру, что я говорил.

С тех пор и до увольнения начальство меня ненавидело.

– Нам не нужно тут показывать столичное мастерство! – негодовала старая редактриса и шевелила туфлеобразным носом, как Педро из романа Беляева «Человек, потерявший свое лицо». – Нам нужны содержательные, производственные, политически насыщенные материалы!

Вообще народ в доме друг друга любил и фамилии разрастались до устойчивых единообразных титулов типа «этот мудак Фридлянд» или «этот мудак Трубецкой». Женский вариант был «эта сука Свальская» или «эта сука Клюхенпаю».

Мне нравилось сидеть в большом кабинете за солидным столом, перед просторным окном на улицу в центре, курить и говорить по телефону, все равно с кем. Я носил темные сорочки под светлый пиджак и светлый галстук. Я обожал, если в баре меня звали к звонившему за стойкой телефону. Это был верх профессионального стиля и заграничной романтики. Мы там были просто журналисты из кино про Запад.

Через девять месяцев у меня произошел очередной выкидыш, и я уволился. Бессмысленность газет в СССР портила нервы.

Скрижаль

Нежный, неуловимый, тающий туман памяти, неощутимая взвесь бытия растворена в безмерном времени, первые еле заметные крупицы кристаллизуются в прихотливой и бессвязной последовательности, о нет, в этой последовательности своя логика, ясная и беспощадная, свой объективный закон: каждый детеныш воспринимает, впитывает и воспроизводит культуру своей стаи, своего народа, своей эпохи: и вот моя первая игрушка – броневик: он зеленый, со скошенным носом и кормой, из низкой круглой башенки торчит пулемет; снизу у броневика пятое колесо, оно туго прокручивается, если сильнее прижать к полу, и тогда из пулемета бьет колючий снопик огня, там зубчатое колесико чиркает по кремню; пройдет много лет в детском измерении, года два к тем двум, что уже прожиты, и мне начнут читать книжки, дома и в детском саду: «Далась победа нелегко, но Ленин вел народ, а Ленин видел далеко, на много лет вперед», и я буду уже готов к Ленину, потому что на картинке он будет стоять на моем броневике, с поднятой рукой, и смысл броневика, его историческая сущность и предназначение отложатся в подсознании, через этот свой младенческий броневик я оказываюсь нерасторжимо связан с самым лучшим, самым мудрым и великим из людей, с Лениным, делу которого мы служим, чтобы все трудящиеся люди были счастливы, дело его бессмертно, и сам он бессмертен, и мои руки помнят довольно грубо обработанные края железных пластинок, из которых был собран броневик, закругленный шип одной пластинки входил в прорезь другой и там внутри крепко загибался, обеспечивая соединение,

соединение цветного карандаша с плотной шершавой бумагой тетради для рисования дает яркую перспективную линию, карандаши так быстро тупятся и делаются короткими, новые они длинные и красивые, новая коробка карандашей сулит красоту и порядок, шесть штук «Спартак», он на коне и ранен копьем в бедро, или двенадцать штук отцовская «Тактика» с военной картой на коробке, или «Искусство», а бывает восемнадцать, они лежат в два ряда, мне подарили такую коробку на день рождения, уже аккуратнейше и остро заточенных, надо было как можно быстрее использовать на бумаге каждый цвет, но линии и пятна не проявляются в памяти сложением в рисунок – пока не возникает война, а война – это наша грозная слава и великая победа, нам нет равных, мы лучшие в мире, самые сильные и храбрые: все небо заполнено нашими краснозвездными самолетами, они голубые и зеленые, мощны и красивы, их пулеметы извергают потоки пуль, и между ними трусливо и обреченно пытается спастись одинокий фашистский самолет, кривой и уродливый черный задохлик со свастиками на нелепых крыльях; и тогда под небом победоносной войны открывается земля победоносной войны, черный курчавый дым над красными кустами взрывов, и огромные зеленые танки с красными звездами расстреливают подлый и беспомощный фашистский танк с кривой пушкой и смятыми катками; и мы играли в войну всегда, раньше, чем себя осознали, война – это было главное, решающее в жизни, самые маленькие сидели за углом и были ранеными, а девочки перевязывали бойцов и подносили патроны и папиросы, главным было защитить штаб и захватить штаб врага, и все умели устраивать засады, наносить отвлекающие фланговые удары, имитировать ложное отступление или обойти врага с тыла, это было у нас в крови, тактика сама собою разумелась,

разумелась стройная музыка стихов, наполнявших душу гордостью и верой в будущее: Вова с папой в Ленинграде на весеннем был параде и потом в своем отряде рассказал ребятам всем, что увидел на параде в первомайском Ленинграде он с трибуны номер семь: громко музыка гремит, папа Вове говорит: знай, сынок, товарищ Сталин нашу армию создал, потому товарищ Сталин самый главный генерал; а потом организованно учим в детском саду стихи к празднику, и вдруг интересные странности начинаются, когда воспитательница с фальшивой нравоучительностью велит: а вот здесь это не надо читать, а как надо?.. надо читать так: спасибо, наш Тата… нет – наш Кеке… нет – наш Хэхэ… в общем – спасибо, наш Ээ любимый, за мысли твои и дела,