удерживаться от повода к каковым-либо неприязненностям, напротив того, обойтись с ними дружественно; но если бы паче чаяния усмотрели вы с их стороны враждебные против вас покушения, то мы уверены, что вы не оставите оборонять честь флота и оружия нашего, и потому восприять такие меры, кои вы по искусству в деле вашем за выгоднейшие, с силами вашими соразмерные и сходные с достоинством нашим найдете.
3) Буде бы шведы покусились сделать поиск на Ревель или же учинить десант в другом месте на берегах наших, вы долженствуете стараться всемерно их к тому не допускать, и всякое подобное предприятие обращать во вред и пагубу шведам, предостерегая завременно как скоро поведать можете военное и земское начальство, дабы и с их стороны надлежащие осторожности употреблены были.
4) Хотя бы и можно было полагать, что при встрече взаимных эскадр или судов не окажется спора в рассуждении салютации, ибо были примеры как встречи подобной, так и действий соединенных нашего флота с шведским, по которым вы и тут поступать имеете, избегая всякого повода к ссоре из сего пункта, но если бы со стороны шведской на оную решено с какими-либо непристойными поступками, в таком случае мы вам подтверждаем охранить честь флота нашего и отнюдь не допускать, чтобы оному малейшее оскорбление причинено было, упреждая, впрочем, со стороны вашей и подчиненных ваших благоразумными распоряжениями подобные неприятные происшествия.
5) Сверх означенных в первом пункте сего указа нашего легких судов еще не оставьте из определенных в команду вашу таковых же судов, употребить сколько потребно по финскому берегу нашему для разъездов и разведаний о всех движениях шведских, тако ж где прилично и нужно для осторожности учредить брантвахты и другие стражи, дабы от оплошности не могло произойти какое-либо предосудительное следствие.
6) В случае знатного превосходства сил шведских ограничивать все наши старания в охранении, как выше сказано, побережных мест, а притом поспешать донесением нам, дабы мы могли вас или подкрепить, или иные дать повеления, пользе службы нашей сообразные, да и вообще как возможно чаще доносить нам о всем, что вами разведано или примечено будет.
7) В море вы должны будете держаться, покуда время дозволит, между тем два корабля, в прибавку здесь вооружаемые, а потом и эскадра, от города Архангельска ожидаемая, с вами соединятся, и мы вас дальнейшими наставлениями сообразно обстоятельствам снабдить не преминем.
8) На нужные для вас приготовления всемилостивейше жалуем вам три тысячи рублей, да покуда вы в порт Кронштадтский возвратитесь — на стол по пятисот рублей в месяц”.
Эта инструкция была столь же требовательна, сколь силы недостаточны.
Как ни казалось Императрице невероятным, что шведский король собирается напасть на нее, но донесения нашего посла в Стокгольме Разумовского{57} и другие, приходившие ежедневно из разных пунктов Балтийского прибрежья, сведения тревожили ее. Граф Безбородко{58} в конце мая настоял на том, чтобы были посланы в море для разведки легкие суда, и рескриптом 27 мая Императрица предписала адмиралу Грейгу скорее отправить для наблюдения 3 судна. По ее назначению одно должно было идти к Свеаборгу, другое — к Карлскроне, а третье — крейсировать в Ботническом заливе{59}.
Рассказывали, что при чтении одного донесения о вооружении шведских войск Императрица воскликнула:
— Кажется, король хочет избавиться от Финляндии! (se defaire de la Finlande){60}.
Но одновременно с секретным указом адмиралу Грейгу было послано повеление о скорейшей отправке за Зунд трех 100 пушечных кораблей архипелагской эскадры (которые должны были идти вперед), что доказывает насколько Императрица настоятельно желала добиться вторичного появления русского флота в Средиземном море{61}. 2-го июня получилось донесение, что шведский флот вышел из Карлскроны 25 мая. Это испугало Императрицу, и она приказала моему отцу спешить с балтийской эскадрой в Ревель. Но так как все усилия были направлены к снаряжению судов, лишь предназначенных к отплытию в Архипелаг, то о балтийской эскадре никто и не думал. В Кронштадте началась невообразимая суматоха. 2 же июня граф Безбородко писал по этому поводу адмиралу Чичагову:
“Здесь получено известие, что 26-го минувшего мая виден был против Суропского маяка в дальности у самых шведских берегов флот в двадцати осьми судах, и 21-го того же месяца против Кокшерского маяка показалось восемь судов военных, производивших пальбу. Ее Императорскому Величеству угодно, чтобы ваше превосходительство поспешили, сколько возможно, приуготовлением эскадры вашей и самым выступлением в море по высочайшему данному вам повелению и чтобы с вручителем сего уведомили, когда точно вы сие исполнить надеетесь”.
Вслед затем моим отцом был получен “ордер” от генерал-адмирала цесаревича Павла Петровича. В нем говорилось:
“В рассуждение того, что вы отправляетесь в море по именному ее Императорского Величества повелению с назначенной в вашу команду частью флота, то потому вы можете без всякого сомнения поднять свой флаг по числу вашему, не взирая на число военных судов, ныне с вами в море идущих, поелику и от города Архангельска идущая эскадра числится под вашим же предводительством. Царское Село, 4 июня 1788 года”.
Вице-президент коллегии граф Чернышев потерял голову, главный командир Кронштадтского порта П. И. Пущин[150] приходил в совершенное отчаяние, и после гигантских усилий и трудов удалось снабдить эскадру адмирала необходимым имуществом и малым числом настоящих матросов. Между последними были мастеровые, писаря, но больше всего рекрутов и арестантов, взятых из петербургских и кронштадтской тюрем. Когда же балтийская эскадра будет в состоянии выйти в море, этого никто не знал и тем менее мой отец. В сущности, при таком составе она из Кронштадта и двинуться вовсе не могла. Весьма естественно, что три передовые фрегата архипелагской эскадры были ранее всего готовы и 5 июня они вышли в море, под командой вице-адмирала фон-Дезина{62}.
Из инструкции, данной моему отцу, мы видим, насколько Императрица была осторожна в своих действиях и старалась не делать первого шага к окончательному разрыву со шведским королем. Поступи она иначе, и Густав III имел бы основание заявить сенату, что честь нации оскорблена, а, согласно конституции, народ не мог бы идти против войны и воспрепятствовать свободным действиям короля{63}. Имея уже положительные сведения о вооружениях шведов, Императрица заявила через посла Разумовского, что протест ее будет лишь в том случае сделан, если флот выступит из портов в море. Но король более не скрывал своих намерений и открыто заявил, что он имеет в виду парализовать действия русского флота{64}. Тогда же Разумовский подал управлявшему политикой стокгольмского
