серьезно кивает. — Блины.
— Ты учишься. Следующим шагом будет пить черный чай с кубиком сахара между зубами.
— Что? — Кин наклоняет голову в сторону.
У Павла в уголках глаз появляются морщинки, и его черты лица смягчаются от удовольствия.
— Это тоже русская традиция.
Павел передает мне сахарницу, наши пальцы касаются. Я удивлена, что он здесь. Саймон почти не ел с нами, что устраивало всех. Кроме ночных набегов на холодильник, нам никогда не разрешалось заходить на кухню. Мы должны были послушно ждать в столовой, пока нам подадут еду; все это было холодно и безлично. Часто я тайком уносила фрукты и выпечку на террасу и устраивала там импровизированный пикник с Кином.
Но это только первый день. Еще много времени, чтобы все пошло наперекосяк.
Павел отрезает кусок деформированного блина, уже покрытого джемом, и предлагает его мне на вилке. Я смотрю на его предложение, затем снова на него. В его глазах я вижу вызов.
— Давай, angel moy. Мы с Кином их вместе готовили. Попробуй.
Я прищуриваю глаза, потому что он знает, что загнал меня в ловушку. Кин смотрит, и я не могу отказаться перед сыном. Я наклоняюсь вперед и откусываю кусочек, сладкая кислинка фруктов смешивается с немного плотным блином. Я издаю тихий звук одобрения и слизываю каплю джема с нижней губы.
Взгляд Павла приковывается к моим губам, его самодовольство испаряется, уступая место чему-то более интенсивному. В его глазах вспыхивает жар, и я чувствую, как тепло распространяется по моей груди. Кухня вдруг кажется меньше, наполненной напряжением.
— Видишь? Я же говорил, что ей понравится, — говорит Павел Кину.
— Я помогал замешивать! — гордо объявляет Кин.
Прежде чем я успеваю ответить, дверь кухни распахивается, и входит Ярик. Он с видимым ужасом осматривает зону бедствия. Мука покрывает все поверхности, липкое тесто застывает на столешнице, а в раковине беспорядочно сложена стопка мисок.
— Эта кухня пережила перестрелки с меньшими повреждениями, — говорит он с сильным акцентом. Его взгляд останавливается на Павле. — Ты... готовил?
Павел пожимает плечами.
— Я приготовил завтрак. Это считается готовкой?
— Это готовка для того, кто ни черта не готовил в своей жизни.
Кин вдруг оживляется и отодвигает свою тарелку.
— Олень! — Он возбужденно показывает на окно, где, действительно, грациозная лань пробирается по обширному газону за домом.
Выражение лица Ярика смягчается.
— Ах, их у нас много. Хочешь посмотреть поближе?
Кин смотрит на меня глазами щенка, зная, что я не могу ему отказать.
— Можно?
Моим первым инстинктом было не отпускать Кина, но он так взволнован, и я могу следить за ним через массивные стеклянные двери, ведущие в сад.
— Хорошо, но не отходи далеко.
Ярик кивает и ведет моего сына через заднюю дверь, ласково положив руку ему на плечо. И вот они ушли, оставив меня наедине с Павлом в беспорядочной кухне.
Я встаю со стула, отчаянно нуждаясь в еще одной дозе кофеина. Я неуклюже нажимаю на кнопки, пытаясь вспомнить, как Павел запускал кофемашину.
— Давай я, — говорит он, появляясь позади меня. Его большие руки покрывают мои, мягко отстраняя их от кофемашины. Его грудь касается моей спины, и его знакомый запах, чистый и мужской, наполняет мои чувства.
Внезапно я переношусь обратно в Лондон, где готовлю чай после нескольких часов, проведенных с Павлом, который поклонялся моему телу. Он появился в моей тесной кухне, заполнив небольшое пространство своим огромным телом. Его руки блуждали от моей талии к груди, пока он целовал мою шею, а затем он смел все с моего маленького кухонного стола и поднял меня на него. Он использовал свой рот и пальцы, чтобы довести меня до оргазма, пока я не стала безвольной и дрожащей.
Между ног пробегает зловещий импульс, но я стискиваю зубы, чтобы его подавить. Когда он ставит передо мной чашку идеального кофе, я настолько погружена в воспоминания, что понимаю это только через мгновение. Когда я, наконец, встречаю его взгляд, его глаза горят осознанием.
Его губы изгибаются в улыбке, когда он откидывается на стойку, скрестив руки, и бицепсы выпирают из рукавов его облегающей футболки. Татуировки тянутся по его толстым предплечьям, обволакивая их, как чернильное искушение.
Я отрываю взгляд, краснея. Вдруг я осознаю, в каком я неряшливом состоянии — с растрепанными волосами, босиком, одетая только в тонкий шелковый халат, — в то время как он выглядит, как модель с рекламного щита.
— Спасибо, что был с ним сегодня утром, — говорю я, теребя ремень. — Я не заметила, что так долго спала. У меня чуть не случился сердечный приступ, когда я не смогла его найти.
— Тебе нужно было выспаться.
— Насчет тех камер в спальнях... Довольно жутко, не находишь?
— В ванных комнатах камер нет, но везде остальное находится под наблюдением. Стандартный протокол безопасности. — Он пожимает плечами, как будто это самая нормальная вещь в мире. — Даже в охраняемом комплексе нельзя не быть слишком осторожным.
Его слова напоминают мне, что в этот комплекс трудно попасть... и так же трудно сбежать.
Я бросаю взгляд на сад, где Кин присел рядом с Яриком, и оба с увлечением наблюдают за линией деревьев.
Павел достает что-то из кошелька и скользит по кухонному столу: платиновая кредитная карта.
Я смотрю на нее, не прикасаясь к кусочку пластика.
— Для чего это?
Он пожимает плечами.
— Одежда, игрушки, книги, украшения, машины... Мне все равно. Нет никаких ограничений. Покупай все, что хочешь ты или Кин.
Я прищуриваю глаза.
— В чем подвох?
У Саймона у меня был строгий ежемесячный бюджет, и все мои покупки тщательно контролировались. Поэтому получение карты без правил кажется мне ловушкой.
— Почему должна быть загвоздка? У меня никогда не было жены, так что извини, если я что-то не так понимаю, но я подумал, что было бы неплохо побаловать тебя. Позаботиться о тебе.
Я не могу сдержать горький смех.
— Конечно. И я могу покупать все, что захочу?
— В разумных пределах. Хочешь Ламборгини — покупай. Хочешь золотую ванну в форме динозавра — вперед. Но, может, без экзотических животных. За ними слишком сложно ухаживать.
Я качаю головой, где-то между раздражением и удивлением.
— Честно говоря, я не могу тебя понять, Павел Федоров.
Он приближается, зажимая меня между своими руками и островом, его тепло проникает в мою кожу. Его голос звучит низким хрипом у моего уха.
— Здесь нечего понимать. У меня есть деньги, и я хочу потратить их на тебя. На тебя и Кина.
Я сглатываю, горло сжимается. Что бы я не отдала, чтобы поверить ему. Чтобы перестать анализировать
