лет назад меня послали убить Хоуп в Лондоне, а я этого не сделал. Она хорошо умеет читать между строк. Но мне не нравится мысль, что кто-то, включая ее, может подумать, что это всего лишь какой-то рассчитанный ход.
Я бросаю ручку и кладу голову на руки.
— Я бы женился на ней, даже если бы она была флористкой из Айдахо. Она всегда была предназначена мне.
Ее глаза расширяются.
— Ладно. Я не ожидала, что ты это скажешь.
— Еще одна вещь, — говорю я, поднимая руку. — Ты можешь взломать записи о рождении Кина? Выяснить, кто его отец?
Она наклоняет голову.
— Ты не думаешь, что он сын Саймона?
— Хоуп говорит, что нет, а Саймон был готов бросить его на острове, когда мы напали. Он бы так не поступил, если бы это был его ребенок. — Я делаю паузу, тщательно подбирая слова. — Я хочу убедиться, что он не станет проблемой в будущем.
Я не говорю, что меня беспокоит время рождения Кина и что в нем есть что-то знакомое.
Хоуп говорит, что он не мой, но я не могу отбросить эту возможность.
Не то чтобы это что-то изменило.
Но я не люблю неопределенности. Я предпочитаю черное и белое, и однозначные ответы.
Она молчит несколько секунд, а затем кивает.
— Я займусь этим.
После ухода Динары я еще час просматриваю финансовые отчеты наших легальных предприятий и прочую хрень, которую пропустил, пока меня не было. Наконец я откидываюсь на спинку кресла и протираю глаза, не выспавшись.
Мягкий шуршащий звук шагов в коридоре вырывает меня из раздумий. Я напрягаюсь, инстинктивно тянусь к пистолету в ящике стола, прежде чем мой мозг осознает легкость этих шагов. Боже, мой мозг перегрелся.
Я встаю со стула и подхожу к двери. Когда я открываю ее, я вижу Кина, стоящего в темном коридоре, выглядящего потерянным и невероятно маленьким. Его динозавр — синий стегозавр с нелепыми шипами — зажат под одной рукой, а другой рукой он сонно трет глаза.
— Я не могу найти маму, — говорит он тихим и неуверенным голосом.
Я замираю. Что, черт возьми, я должен делать с испуганным ребенком в предрассветные часы? Я мог бы разбудить Хоуп, чтобы она с ним разобралась, но она, вероятно, измотана. Может, Динара еще не спит.
Когда его нижняя губа дрожит, что-то сдвигается в моей груди. Это чувство, для которого у меня нет названия.
— Я уверен, что она еще спит.
Его голубые глаза изучают меня с осторожностью, которая напоминает мне Хоуп.
— Откуда ты знаешь?
Я наклоняюсь к нему, двигаясь медленно. Из заднего кармана я достаю телефон и несколько раз нажимаю на экран, пока не появляется изображение с камеры наблюдения в его комнате.
Видно неподвижное тело Хоуп, свернувшееся под одеялом на большой кровати в дальнем углу комнаты. Я приказал поставить ее вчера вечером, полагая, что она не захочет тесниться на маленькой односпальной кровати Кина.
Я наклоняю экран, чтобы он мог видеть.
Бедный ребенок, вероятно, растерялся в новой комнате.
— Она очень устала после нашей поездки. — Я говорю мягким голосом. Это тот же тон, которым я разговаривал с Камиллой, когда ее будили кошмары. — Давай дадим ей отдохнуть.
Кин смотрит на меня, а я смотрю на него. Я должен что-то сделать прямо сейчас. Я же взрослый, черт возьми, но я действительно не знаю, что именно. Хотя, может быть, это не совсем так. Раньше я знал, что делать. Камилла просыпалась в слезах, в панике от кошмара или боли в животе, и я приносил ей чай и тост, садился на пол рядом с ее кроватью и сидел, пока ей не становилось лучше.
Я прочищаю горло.
— Ты голоден?
Он кивает, его голубые глаза по-прежнему смотрят на меня с осторожностью и любопытством.
— Я тоже, — говорю я, выпрямляясь и протягивая ему руку. — Давай найдем что-нибудь поесть.
Он колеблется мгновение, затем медленно кладет свою маленькую руку в мою.
Моя кухня похожа на место преступления. Мука покрывает все поверхности, как пепел после взрыва. Яичные скорлупы разбросаны по мраморной столешнице, а на ручках шкафчиков застыло что-то липкое. В раковине лежат миски, мерные стаканы и сковорода, которую, скорее всего, придется выбросить, а не мыть.
Ярик, наверное, взбесится.
Я не помню, когда в последний раз готовил, но когда Кин посмотрел на меня и попросил панкейки, я не смог отказать ему. Да, у меня есть повар, но Кин и так был достаточно напуган. Наличие моего персонала вокруг не помогло бы делу.
Поэтому я нашел рецепт в Интернете, перерыл свою кухню в поисках ингредиентов, о которых я даже не знал, что они у меня есть, и после трех провальных попыток мне удалось испечь стопку деформированных кружков, которые технически можно считать панкейками.
Кин сидит напротив меня за кухонным столом, а его динозавр сидит на стуле рядом с ним, как еще один гость. Его ноги болтаются в воздухе, не доходя до пола, и он осторожно режет еще один кусок блина краем вилки.
Он хмурится, глядя на малиновое варенье, которое я поставил перед ним.
— У тебя нет сиропа?
Я пожимаю плечами.
— Русские не кладут сироп на блины. Мы любим варенье. И мы называем панкейки блинами. Поверь мне, — говорю я, намазывая толстый слой на следующую партию, а затем сдвигая тарелку обратно к нему. — Тебе это понравится больше, чем сироп.
Он с явным скептицизмом изучает блестящий блин.
— Что такое «русский»?
Я улыбаюсь, наблюдая, как он осторожно тыкает вилкой в джем.
— Я. Это значит, что я родился здесь, в России.
Он морщит нос.
— Поэтому ты так смешно говоришь?
Я понимаю, что он имеет в виду мой акцент, который, вероятно, звучит смешно для его ушей. Несмотря на то, что он вырос в Гонконге, он говорит на безупречном английском.
— Да, русский — мой родной язык, но я самостоятельно выучил английский. Заставлял себя читать книги на английском, даже когда они были сложными. Смотрел американские фильмы с субтитрами, а потом без них.
— Зачем? — Он осторожно откусывает кусочек блина, покрытого джемом. Он не кривит лицо, что я считаю победой.
Как объяснить четырехлетнему ребенку, что английский был моим билетом из трущоб, что он открыл двери, которые остались бы навсегда закрытыми для мальчика с моим происхождением?
— Это было важно для бизнеса, — просто говорю я. — Если ты хочешь работать с людьми со всего мира, тебе нужно говорить на их языке.
Он кивает, довольный моим ответом.
