Евхаристия — источник свидетельства
Единственное наше обретение — свобода. Может быть, мы лучше поймем свободу, если поставим ее в связь с жизнью Церкви. Действительно, мы не можем рассматривать свободу саму по себе. Как пишет Поль Вергез, «свобода по определению неопределима, поскольку то, что определено, перестает быть свободным». Весь свой смысл свобода обретает в новой жизни во Христе. Об этой новой жизни возвещают миссия и литургия Церкви.
Для осуществления всякой миссии, для всякого суждения о вещах и идеях, для всякого глубокого прочтения человеческой действительности должно пребывать во Христе. Ибо если духовный судит обо всем (IKop. 2,15), то у него должно быть на то основание. Православие не может быть умственно скованным. Недостаточно много знать о Боге, чтобы свидетельствовать о Нем. Нужно знать Бога за пределами всякого слова и всякого рассуждения. «Всякое слово оспаривает другое слово, но какое слово может оспорить жизнь?» — говорит св. Григорий Палама. «Мы думаем даже, — продолжает он, — что невозможно понять самого себя способами различения, рассуждения и анализа; только суровым покаянием и действительным подвижничеством можно освободить свой ум от гордыни и зла» [23].
Иными словами, прежде всего важна здесь православная вера, опытно пережитая в общении верных, вместе со святыми всех времен, в нашем странническом пути к Богу. В расшатанном и разделенном мире с неустойчивой и неестественной культурой, в котором мы живем, безумию насилия и войны противостоит единственная непоколебимая истина — Евангелие Иисуса Христа. Однако речь не о том, чтобы бежать из разломанного мира, не о том, чтобы отвернуться от громады окружающей нас культуры, мечтая о немедленном наступлении мессианского царства. Речь об уверенности в том, что было вручено святым. Евангелие, это живое Слово, нужно проповедовать во всех положениях человеческой жизни. Мы сами пребываем в нем, через него судим обо всем, и речь наша становится пророческой.
В евхаристическом действии Церковь есть свидетельница, и она порождает свидетельство вне алтаря. Ведь между святилищем и вселенной нет разделяющей стены. Евхаристия–это точка, которой кончается путь падшего мира, и она же–точка, с которой начинается мир грядущий. Она — знак преображенного времени. И эта Евхаристия должна быть взята во всем ее богатстве и со всем, что ей причастно, и передана людям за пределами храма. Вечность протекает во времени, она есть смысл времени без его прерывистого характера. Если Евхаристическая Церковь — средоточие света, то мы можем воспринять всякий свет, пришедший в мир, рассеянный в нехристианском религиозном творчестве, в творческих областях науки и искусства, равно как и проповедуемую вне храма истину.
Вот как понимал встречу, сближение Церкви с историей людей св. Максим Исповедник: «Кто знает тайну Креста и Гроба, тот знает смысл (logos) вещей; кто посвящен в сокрытое значение Воскресения, тот знает цель, для которой изначально все создал Бог». Это значит, что Церковь — сердце мира, а мир движется к преображению. Так как между священным и профанным нет отношения противоположности, — ибо благодать и природа не чужды друг другу, — вся жизнь Божия пребывает в Теле Сына, Которое переносится Духом в таинства и во всю вселенную. Таким же образом связь между Церковью и вселенной, даже проявленная в истории, должна пониматься как связь внутренняя.
Церковь бывает объединением лишь случайно: Церковь есть общение. Именно как общение она становится Благой Вестью. Сокрытая во Христе и данная миру в святых Таинствах, она свободна от мира и от собственного бытия во времени, ибо ни история мира, ни наука ее отнюдь не исчерпывают. Потому и может христианин свидетельствовать о действенности Церкви, что он знает эту ее глубинную истину. Напротив, неверующий может увидеть в Церкви набор маргинальных или второстепенных ценностей, но не ее сущность. Вот почему когда христиане пускаются в социально–психологический анализ или в научную деятельность, дабы приправить их богословием либо набраться пущей язвительности, они всегда совершают нечто технически внешнее и никого не приводят к главному, к сердцу послания. Христос прославился в Своих учениках (Ин. 17,10). Это значит, что они участвуют в тайне Креста и Воскресения. Эта тайна хранит их, делает из них народ святой, царственное священство, людей, взятых в удел Божий. Смысл существования этого народа в том, чтобы быть иконой Бога Троицы, и также как икона, они причастны Божественному Прообразу. Христиане говорят, что их руки осязали Слово жизни. Возвещение об этом опыте живой любви, который содержится и символизируется таинством Церкви, вводит мир в троичное общение.
Литургия — сердце христианского бытия
Так или иначе, мы вновь приходим к мысли о литургии как о центре всего. Несмотря на некоторые, отмеченные сентиментальностью, искажения литургического благочестия в последние столетия, несмотря на множество прозаичных и плоских текстов, византийская литургия остается творением, превышающим всякое воображение. Она по преимуществу есть источник восстановления бытия, разделенного грехом и осаждаемого со всех сторон силами разъединения.
Современный человек ищет единства, надежды и красоты, в которых, на высшей ступени их проявления, и открывается вера. Литургия — это не что иное, как подтвержденная опытом вера в то, что Бог обитает в нас, и эта вера сообщается всеми всем, по закону евхаристического собрания, которое воплощает видение мира. Литургия делает нас всех вместе присутствующими при Присутствии, выводя за пределы сказанного и даже понятого слова, за пределы всех эстетических реалий, призванных в пространство и время этого действия.
Таким образом, Слово, прочтенное в собрании, становится знаком спасения, принесенного Христом, и этот знак раскрывается перед нами как насущная и вечно новая истина, и он обретет полное свое значение лишь в конце времен. Конечно, у слова есть педагогическая задача, но оно также–истина, как всякий подлинный знак, посланный человечеству, чье слово проституировано публицистикой и политической речью. Когда сказанное в тексте не совпадает с подразумеваемым, слово травмирует и даже сводит с ума.
Литургическое слово в простоте исповедания веры соединяет меня с верными всех времен. Догматика, богослужение освобождают меня от всякого чувственного волнения, не нарушая индивидуальности. Собрание принимает меня и переносит в насущную и длящуюся вечность, отраженную в бесконечном богатстве Предания, через общение с людьми, простыми и образованными, красивыми и безобразными, богатыми и бедными, и все они приносят покаяние, чтобы простить друг другу ограниченность и предрассудки и встретиться вокруг стола на общей Вечере.
Если слово оживлено пророческим дыханием, оно изгоняет торгующих из Храма и подчиняет неправедного канонической дисциплине. Евхаристическая община несовместима с угнетением, и в совершении таинств Церковь — судия. Если меня не оттолкнет мой же предательский поцелуй, я буду принят в собрание праведных, исцелен от моего греха, встречен братьями, допущен в общение святых, и цель моя отныне — вечность. Я не предоставлен более своим мечтаниям, меня уже не раздирает жажд а почестей, суета ума и тщеславие добродетелей, потому что богатство братьев помогло мне открыть мою нищету. Я могу теперь торжествовать над своей личной суетностью и коллективной гордыней, ибо Тело Христово созидает Он Сам.
В литургии красота переживает истинное превращение, и на нее нельзя больше смотреть как на чисто эстетическую реалию. В пении, а тем более в иконах, искусство становится причастным будущему веку, потому что оно представляет Господа во славе. Человек побеждает растерянность, которая охватывает современное искусство перед тупиком людского разъединения, и обретает целостность своего внутреннего образа, отражающего свет Воскресшего.
Я не знаю другой области человеческой деятельности, кроме литургии, где эрос воспринимался бы столь творчески, без разлада. Тело здесь пребывает в ожидании воскресения, его разлучило с душой зло. И душа, и тело омыты, окроплены, помазаны, освобождены от злого духа, оздоровлены. Тело стало евхаристическим, потому что оно вскормлено Телом и Кровью Христовыми и не знает более пределов. Благодаря этому дару тело человеческое получает залог вечной жизни. Оно утверждается как посредник между Богом и вселенной, искупление которой уже исполняется в нем. Хотя мы и принадлежим через грех к падшему миру, мы представляем все начала мира в этом продолжении Евхаристии. Это продолжение — живое жертвоприношение наших тел в их целомудрии и восстановление нашего существа в его целостности.
Христианство не умещается в истории
История для православных христиан интересна лишь тем, что в ней действует Дух Святой. Конечно, можно судить о значительном числе христиан и христианских общин потому поражению, которое потерпели их попытки изменить мир, но подобный суд подразумевает, что христианство приковано к истории. Однако христианство не умещается в истории: оно полностью совпадает с присутствием Христа и нашей жизнью с Ним, сокрытой в Отце.
