Иными словами, восточное христианство не допускает разделения между благодатью и безблагодатной природой, к которой благодать прилагается как бы извне. Человек создан по образу и подобию Божию; поэтому мы смотрим на человека как на тварь с божественным устройством. Мы определяем его через Бога, живущего в нем, а не по его состоянию удаленности от Бога, вызванному падением. Человек принят в Божественное движение, начатое во Христе и непрестанно обновляющее его, пока он не будет погружен в глубины божественности.
Все это заставляет нас занять позицию, основанную на вовлеченности в земные проблемы. Сама эта вовлеченность основана на вере и вписана в путь, который позволяет нам обрести вечную жизнь. Мы — политики, чей ум направляется Богом, и цель нашей работы — ввести Церковь во славу Божию и дать человеку корни. Мы не отделяем национальных и общественных забот от нашего понятия о Боге, ибо единственный свет в человеческой истории — это Он и Его Слово. Надо, чтобы этот свет отразился в структуре этого мира и во всех, кого она охватывает.
Между Церковью и миром нет онтологического дуализма
В природе веры — соединять верующих с тем, что не от мира сего, с нездешней логикой, которая выше мира.
Церковь как евхаристическое собрание, как орудие и место спасения не получила такого света, который был бы направлен собственно на организацию мира. Церковь — вместилище откровения. Как, в силу исторических обстоятельств, она основала некогда школы, а затем, когда человечество выросло, должна была отдать их профессиональным педагогам, так ныне она призвана вместе со всеми людьми строить людской град. Но это не превращает ее в учреждение века сего. Она не станет ничем руководить, не будет распространять свой суверенитет, не породит никакой партии. Ее призвание — петь славу — растворится, исчезнет в труде, ее слово станет молчанием. Она придет в мир с голыми руками, взойдет на крест мира, так как не мнит себя больше прочной ладьей, но все также будет веровать в то, что ее Господь уймет грозящую бурю. Сознавая свою уязвимость, которая делает ее принадлежащей миру со всей его тревогой, ожидая спасения и для себя, Церковь смиренно станет служить человеку и употребит для этого тот язык и те средства, которые присущи человечеству.
Христианин знает, что он — посредник между Богом и миром, что ему поручено управление всем сотворенным, и политика тоже в его ведении. Труд можно богословски понимать как дело богочеловеческое, как участие в мудрости Божией, в воссоздании вселенной, как момент приношения в космической литургии. Это значит, что вселенская литургия служится вне священной ограды Церкви. Все это озарено не только светом творения, но и светом искупления. С тех пор как воплотилось Слово, весь мир действительно стал обителью Духа, и различие между мирским и священным, естественным и сверхъестественным сменилось единством богочеловеческой ипостаси. Таинство раздирает храмовую завесу, и мы погружаемся в беспредельное присутствие призывающего нас Христа. Стоя перед алтарем, мы знаем, что тайно образуем херувимов, но знаем и то, что мы возносим к алтарю небесному человеческие упования. Именно через труд человека очеловечивается и начинает преображаться по обетованию космос. Экономический и социальный строй — это медиана между строем космическим и строем небесным.
В этой перспективе Церковь есть открытая действительность, тайна космического общения, в которой принято и вознесено все человечество. Тело Господне в евхаристической трапезе есть также тело всего человечества. После Вознесения все человечество стало причастно жизни Христовой.
Фактически между Церковью и миром нет никакого онтологического дуализма. «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного» (Ин. 3, 16). Область славы, в которую вошли ученики, сама вошла в мир с пришествием Иисуса. Церковь — это место, где явлена и узнана любовь Божия к миру, где призывается Имя Божие — Имя Отца. Но есть у Господа и другие способы присутствия, кроме Имени, и великое знамение Его присутствия — Церковь.
Понимаемая таким образом, Церковь не противостоит тварному миру. Церковь — икона того, чем призвано быть человечество. Человечество некоторым образом осуществляется в ней, по крайней мере, в миг совершения таинства. Благодаря тому, что Церковь получила, она стала сердцем человечества, «космосом в космосе», как назвал ее Ориген. Мир получает в Церкви откровение, обращенное к нему самому.
Наша задача — развитие целостного человека, потому что «человек един во всех людях», как говорит св. Григорий Нисский. Поэтому я должен быть везде, где человек. Я должен погрузиться в среду, где живет человек, т. е. в его историческую и общественную жизнь. Так я очеловечиваю вселенную, изгоняю из нее злого духа; через меня вселенная дорастает до своей вечной судьбы. Я сам оббжен соприкосновением с ней, ибо в космосе я получаю омывающую его славу Божию. Это сознательное и тихое присутствие свидетеля в мироздании — дело Церкви.
Итак, есть две области Христова действия: область алтаря, вертикальная и таинственная, и область мира, которую нельзя считать только горизонтальной или линейной. Ибо после Пятидесятницы ничего чисто временного и только естественного больше нет. Впрочем, никогда не было такой ограды, которая замыкала бы действие Пятидесятницы, так как есть «Свет истинный, Который просвещает всякого Человека, приходящего в мир» (Ин. 1, 9). Я не думаю, что историческое время сущностно отличается от времени церковного. Здесь и там знамения распознаются людьми, наделенными харизмой. С одной стороны, исторический анализ показывает в религиозном обществе столько же бедственного, сколько и в обществе гражданском; они долгое время вместе составляли христианское человечество. С другой стороны, Христос так же властен над миром, как и над Церковью; и вне пределов, где совершаются таинства, Его господство признается духовными людьми, которые судят обо всем в свете здешнем и в свете грядущем. Именно потому, что присутствие Христово в мире сокровенно, что Его победа там не возвещена, мы призваны явить это присутствие нашим участием в общем деле человечества, не забывая при этом о двусмысленности всего, что вне Евхаристии.
Признавая тесную связь между миром и Церковью, две группы греческих богословов, собравшиеся в Салониках в августе 1966г., вступили между собой в спор о природе этой связи.
Для одних отношение Церкви к миру есть, главным образом, отношение керигмы. В этом случае Церковь черпает все в Боге, ведет диалог только с Ним и передает это послание миру, приспосабливая к мирскому языку и менталитету. Часть этой группы считает, что так как творение «хорошо весьма», речь идет о том, чтобы крестить мир, освобождая его от «князя мира сего», призывая к жизни в Боге и воплощая эту жизнь. Напротив, для более консервативного крыла такая открытость миру неприемлема, ибо «ничто в мире не изъято из греха».
С точки зрения других, Церковь должна вести диалог не только с Богом, но и с миром. Мир для них — не только объект миссии, но и «одна из двух книг Откровения Божия». Иначе говоря, Церковь может кое–чему научиться от мира.
Примечательно заключение, принятое на этой встрече: «Линия, которой должно следовать православное богословие, чтобы встретиться с миром, историей и цивилизацией и помочь им, есть богословие харизм Святого Духа». Таким образом, дело человечества не понимается как секулярное и профанное. Для христианина это дело служения и творчества, вдохновляемое благодатью, в мире, пробужденном воскресением и Пятидесятницей.
Господь сказал о своих друзьях: «Мир возненавидел их, потому что они не от мира» (Ин. 17,14). Кто находит милость у власть имущих, те составляют неотъемлемую часть мира, они — нить в его ткани, плоть от плоти и кровь от крови мира и никого не беспокоят. Они охвачены совокупностью царящего порядка. Они находятся в совершенном согласии с ним, так как это приносит им почет, деньги и силу. Они служат страсти, которая в ходу среди людей и влияет на них. Что до малого стада, пасущегося в долинах будущего века, то его Учитель сказал о нем: «Они не от мира, как и Я не от мира» (Ин. 17, 16). Они до конца пребудут в верности Евангелию. Горсть таковых будет свято стоять в истине до скончания веков.
Христианское общество и невозможно, и нежелательно
Христиане суть малая закваска в тесте общества, и они должны ею оставаться. Если они заявляют право на все, если считают себя лучшими или желают господствовать над другими, значит, закваска уже не способна поднять все тесто.
Думается, что христианское общество способно на все доброе и на все дурное, что присуще всякому человеческому начинанию. Мы не только не питаем никакой надежды на то, что христианское общество может устоять в справедливости и распространять ее, но даже не пытаемся способствовать его установлению, по крайней мере, в смысле коллективном, количественном или конфессиональном. Христианское общество, члены которого смыкают ряды для защиты своих прав, будучи равнодушны к правам других, противопоставляют себя другим, создают или расширяют союзы, чтобы сформировать вокруг себя национальное общество: такое христианское общество чуждо нашему представлению о новом человеке.
