здесь.
И она всегда будет рядом.
Она кажется такой маленькой на больничной койке. Слишком неподвижной.
Слишком чертовски тихой.
Вайолет никогда не была неподвижной. Она постоянно двигается, натянуто улыбается и суетится. Даже во сне ворочается, сворачивается калачиком и тяжело дышит, словно ей постоянно снятся кошмары. Она бьется в конвульсиях, плачет и даже бормочет что-то во сне.
Но сейчас неподвижно лежит.
Ее волосы рассыпались по подушке, медные и золотистые пряди ловят мягкий свет, проникающий в палату через окно. Обычно ее волосы немного растрепаны, спутаны от беспокойных движений, от того, что она рассеянно проводит по ним пальцами. Сейчас они слишком гладкие, слишком идеальные, слишком нетронутые.
Но больше всего меня беспокоит отсутствие… ее взгляда.
Я протягиваю руку и приподнимаю ее веко, но вижу лишь искаженную белизну, ее зрачки расфокусированы и словно не здесь.
В них нет синевы.
Нет и намека на тихую бурю, которую она обрушивает на меня, когда злится, или на ледяной взгляд, которым она меня одаривает, когда насторожена, или на глубокий океан, который появляется в ее глазах по ночам, когда она слишком много думает.
Я отпускаю ее веко, и ее длинные ресницы касаются щеки.
Я видел, как она спит, больше раз, чем готов признать.
В баре, когда она заканчивала долгую смену и сидела в углу, массируя плечи кулаками, прежде чем обмякнуть от усталости и уронить голову набок. В той крошечной гостиной, дрожащая, бормочущая, с подрагивающими от кошмаров пальцами, о которых она никому не рассказывала.
Но сейчас она не спит.
Ее даже здесь нет.
И я, черт возьми, ненавижу это.
Я ненавижу то, как это неправильно– видеть ее безжизненной, тихой, скованной.
Ненавижу, что не могу залезть к ней голову и вытащить ее из той бездны, в которой она застряла.
Но, может, она специально прячется там, чтобы не попасть в ловушку этих парализующих кошмаров.
По крайней мере, теперь демоны в ее голове не пожирают ее заживо.
Я подхожу ближе, мне так и хочется откинуть ее волосы назад, чтобы доказать себе, что она все еще теплая, все еще настоящая, все еще Вайолет.
Но я не делаю этого.
Я просто стою и смотрю на нее, вглядываюсь в то, что начинает поглощать меня целиком.
Начинает? Действительно ли это подходящее слово для описания тех чувств, которые я испытываю с тех пор, как Вайолет исчезла без моего разрешения?
Я сжимаю кулак.
— Я же говорил тебе, что твоя жизнь принадлежит мне. Как ты, черт возьми, смеешь находиться в коме?
Я знаю, что должен уйти, но не могу подавить ярость, которая бурлит во мне с тех пор, как неделю назад я нашел Вайолет. Сегодня вечером у нас игра, и если я проверю телефон, то увижу, что все пишут мне, чтобы я шел на арену.
Кроме того, Далия, которая ушла час назад, вероятно, скоро вернется.
Она почти не отходила от Вайолет с тех пор, как пару дней назад ее выписали из отделения интенсивной терапии, и проводила целые ночи в слезах, умоляя Вайолет не оставлять ее одну.
Далия – такая же проблема, как и все остальные в гребаной жизни Вайолет.
Если она так сильно ее любит, то как могла не заметить, что ее любимая сестра – это один большой комок депрессии, подпитываемый суицидальными мыслями?
Но, с другой стороны, Вайолет умеет прятаться – даже когда пишет в своем дневнике. Если бы я лично не был свидетелем ее бесчисленных кошмаров и того, как горько она плакала во сне, мне было бы трудно разглядеть боль за ее постоянной широкой улыбкой и тихими банальными фразами.
На самом деле Вайолет не плачет. Даже когда шокирована, испытывает боль или просто в ужасе.
— Чертова лгунья, — бормочу я, глядя на койку Марио рядом с ее кроватью.
Он тоже в гребаной коме, так что я ничего не могу у него узнать.
Только эти двое знают, что произошло в тот день. Потому что по какой-то непонятной причине – то есть чертовски подозрительной – все записи с дорожных камер видеонаблюдения за тот день были удалены.
Это не может быть попыткой самоубийства.
Доказательства?
Во-первых, нет записей с камер видеонаблюдения, а значит, кто-то заметал следы своего преступления.
Во-вторых, Марио сбила машина или он попал под что-то и заработал себе сильное внутреннее кровотечение. Вайолет он нравится – слишком сильно, на мой взгляд, – так что она бы точно попыталась ему помочь.
В-третьих, и это самое важное, я нашел ее далеко от того места, где был Марио, а значит, ее увезли специально, потому что она бы никогда не оставила его истекать кровью на улице.
Теперь у нас есть только одно доказательство – из-за которого Далия никак не могла оставить детектива в покое, – это следы человеческой кожи под ее ногтями.
Потому что Вайолет сопротивлялась. И там была кровь, значит, она царапалась.
Я могу только представить, как сильно она плакала и кричала, желая спасти Марио и будучи не в силах это сделать.
Может, поэтому она плакала. А может, из-за чего-то другого. Похуже.
В любом случае я попросил главу нашей администрации, Люсию, проверить ДНК, раз полиция ничего не нашла. Люсия – мать Марио, и хотя она делает вид, что верна Регису и даже Джулиану, она никогда не простит того, кто причинил боль ее сыну.
Люсия – мудрая, находчивая и очень внимательная к деталям женщина. Мы заключили сделку: она помогает мне раскрыть это дело, а я отомщу за Марио и позабочусь о том, чтобы он получил шанс, которого заслуживает, подняться по карьерной лестнице, когда я стану Основателем.
То есть если он когда-нибудь очнется.
Я никогда не говорил Люсии, что все равно собирался дать Марио шанс. Мы почти выросли вместе за решеткой тюрьмы Каллаханов. Он умный и внимательный, поэтому я доверил ему присматривать за Вайолет.
И пожалел об этом решении, когда увидел, как легко они сблизились. Она продолжала дарить ему подарки и еду, от которых я просил его отказываться, но этот ублюдок просто игнорировал меня.
— Что на самом деле произошло, Марио? Кто мог на вас напасть?
В ответ – только писк аппаратов.
Марио прошел подготовку в спецназе и обладает быстрой реакцией. Если бы это были такие же профессионалы, как и он сам, он бы сейчас не лежал на больничной койке.
— Господи, блять.
Я поворачиваю голову в сторону Кейна, который только что это сказал. Он входит в палату
