— Давай, — согласился я.
Я плохо представлял, что мы сейчас будем пробовать. Во тьме случилось некое движение, и в луч света вышла ослепительная красавица. Сто мужчин из ста без промедления ринулись бы к ее ногам. К сожалению, я оказался сто первым.
А-а-а-а! Враг!!!
Лжет! Морочит! Заманивает!
Колодец! Где-то рядом!
Упаду! Пропаду!
Убью!
— Ты с ума сошел!
— Я… прости…
— Тебе что, вообще не нравятся женщины?
— Нравятся…
— Тебе Уота подавай, да?
— Не надо мне Уота…
— Ты меня чуть не прибил!
— Я решил, что ты паучиха.
— Кто?!
Плюнь я Чамчай в лицо, и то она обиделась бы меньше:
— Паучиха?! Ах ты дрянь, скотина неблагодарная…
— Я тебе сейчас все объясню!
Ожидая, что Чамчай вот-вот кинется выцарапывать мне глаза, я пустился в объяснения. Вспомнил колодец с едкой жижей, свои мучения, трёх паучих, явившихся Юрюну Уолану в облике его матери, сестры и невесты. Рассказ вышел сбивчивым, косноязычным, через пень-колоду но это было лучше, чем ничего. Мне лучше говорить правду; во всяком случае, легче.
— Облик, понимаешь? Личина! Я как тебя под личиной увидал, так сразу паучих и вспомнил. А там до боотура рукой подать. Не надо в облике, это еще хуже получается…
— Бедный ты, бедный…
— Ты что, жалеешь меня?
— А кого тут жалеть? Не меня же?! У меня все в порядке, это тебя, простака, жизнь жует да срыгивает. Так ты ко мне и за тыщу лет не привыкнешь…
— А мы, — осторожно поинтересовался я, — и вправду поженимся?
— А как ты Уоту объяснишь свой отказ?
— Уоту? Объяснить? Чем?!
— Словами!
— Значит, поженимся. Уоту я не смогу, если словами.
— Что ты грызешь все время? Ты с женщиной разговариваешь или ногти грызешь! Грызун нашелся!
— Очень громко, да?
— Очень!
— Когти я грызу, потому и громко. У меня уже второй растет. На мизинце, и вот, на безымянном…
— Боотурься чаще, десятый отрастет! Двадцатый! Хами мне чаще, рога вырастут!
— При чем тут боотурься? Раньше не росло…
— Ты где, а? Ты в Нижнем мире! Тут у всех растет…
— Когти?
— А ты о чем подумал? Нет, малыш, если в детстве не выросло, то и к старости не отрастет. Это я про мозги, понял? Я тебе уродина? Ничего, мы еще на тебя поглядим! На красавца!
— Чего ты на меня орешь? Ладно, не буду грызть когти. Довольна?!
— Нет. Ты действително не понимаешь, что с тобой происходит?
— Понимаю. Я в Нижнем мире, скоро женюсь на тебе…
— Я не про это. Я про когти…
Позже, когда случилось много событий, а кое-кто даже умер во цвете лет, мне еще разок объяснили всё то, о чем говорила Куо Чамчай в темной ночи под щербатой луной. Объяснили, как выразилась Уотова сестра, словами. Такими мудреными словами, что я и третьей части сказанного не понял. С Чамчай вышло понятней. Да вы и сами наверняка уже всё уразумели! Ну, Нижний мир. Родись здесь — станешь адьяраем. Поживи здесь маленько — станешь адьяраем. Как ни вертись, а станешь адьяраем, и баста. Когти, клыки, хвосты, горбы. Один глаз, три, целая гроздь… А что? Обычное дело. И чем чаще ты расширяешься, чем дольше живешь боотуром, тем быстрее изменения настигают тебя, прыгают на загривок, валят и рвут в клочья. Зайчик с цепью воюет, значит, день и ночь адьяраится. Я боотурюсь реже, у меня пока только когти растут.
— Жаворонок! Она тоже?!
— Тоже, — согласилась Чамчай. — Но она — не боотур, она вряд ли сильно изменится. И потом, чего ты за чужую жену переживаешьь? С ней Уоту спать, не тебе. Пусть Уот и дергается.
Кажется, она не простила мне обиды.
— Ты — бурдюк, женишок. Когда в тебя наливают, ты меняешь форму. Сарынова дочка — горшок. Она может треснуть, распасться на черепки, но формы не изменит. Хоть кумыса в нее налей, хоть воды.
— Паучихи…
— Ты опять? Нет, ты опять?!
— Я не про тебя! Жижа в колодце превращала меня в пищу. Нижний мир превращает меня в адьярая. Там было больно, здесь не больно — вот и вся разница. Скажи, а кроме тела, — я постучал себя по голове, — больше ничего не меняется? Думать я буду по-старому? Как раньше? Вот прямо сейчас я думаю, как раньше?!
Она не ответила.
ПЕСНЯ ТРЕТЬЯ
Наконец-то встретился яС ненаглядной невестой моей!То вытягиваясь в длину,То расплющиваясь в ширину,Как мила моя будущая жена!Как мосластыми костями стройна!Столько прелести вижу я в ней,Что вот-вот разорвется печень моя….
«Нюргун Боотур Стремительный»
1
Кто съел мое мясо?
— А-а-а, кэр-буу! Убью!
Рев, грохот. Небеса с лязгом рушатся, мир катится в тартарары, корни бездн дребезжат. И дом трясется, не без того. Я подскочил на кровати и едва не забоотурился спросонья. Что, опять?! У Уота каждый день так?
— Кто, дьэ-буо?! Найду, гырр-аргыр!
Яростный рык несся с кухни. В дверях я едва не столкнулся с Чамчай. К счастью, обошлось: сестра Уота успела отскочить на безопасное расстояние раньше, чем Юрюн-боотур полез наружу. Или это я к ней понемногу привыкаю?
Как ни странно, разгром на кухне царил умеренный. Ну, миски по полу разбросаны. Ну, табурет в щепки. Ну, два табурета. Из кладовки рыбой воняет. Почему? Потому что дыра в двери. Из дыры лавка торчит. А так все цело. Остальное, что можно было сломать, Уот, видать, давным-давно уже разнес. Устояло самое крепкое, надежное: камелек, стол…
— Ты! — в меня уперлись сразу два когтистых пальца. Оба, кстати, указательные. — Ты мое мясо съел?! Отвечай, буо-буо!
Неужто я за ужином все запасы схарчил, хозяину ничего не оставил? Вот ведь влип!
— Какое мясо?
— Мое! Мое!!!
Я кивнул на полку, с которой брал еду по указанию Чамчай:
— Здесь лежало?
— Не здесь! Здесь! — Уот плюнул в дальний угол. — Съел, да?!
Он был большой, очень большой, разве что не в доспехе. И злой, злой, очень злой. Голодный, вот и злой. Набросится? Нет, вряд ли. Я — гость. Дорогой гость, без малого родич. Иначе с ходу пришиб бы, без объяснений.
Я поглядел туда, куда плюнул Уот. Еще одна дверца, вырванная — удачное сравнение! — с мясом, валялась на полу, расколота надвое. Полки, открывшиеся за ней, пустовали. Пол вокруг усеяли кровавые ошметки неприятного вида.
— Нет, это не я. Веришь?
Уот в задумчивости поскреб пятернями затылок:
— Ты честный. Зять. Верю!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
