Обернувшись, он увидел, что мясник повел девочку и оставил ее старухе. От шоссе ее кресло, должно быть, было видно, — Йозеф услышал голос Клейна, кричащего на нее и требующего информации. Он видел, как она повернула испуганное лицо к своему сыну, спрашивая, что делать. Мясник медленно вышел на улицу и пошел в сторону шоссе. И Йозеф понял, что он решил его выдать.
Он видел искаженное стыдом и страхом лицо старухи, оглянувшейся на него, и понял, что мясник говорит с Клейном, по-видимому, сообщая ему о том, что произошло. Йозеф огляделся внутри лавки. Заднего выхода не было. Он очутился в узкой ловушке между двумя стенами, и определенно не было места для ведения оборонительного боя.
Прилавок из тонких досок не обеспечивал защиты — пуля из люгера Клейна пронзит его, как лист бумаги. Йозеф юркнул за дверь — по крайней мере, у нее была прочная деревянная рама.
Бежать было поздно — придется продолжить дуэль. Он слышал приближающиеся рассерженные голоса, топот бегущих ног, а вот появился и Клейн. Он выглядывал из-за забора соседнего сада не более, чем в шести метрах. К этому времени старуха встала со своего кресла, таща за собой ребенка. Йозеф слышал звук их шагов, уносящих ноги от опасности.
Клейн выстрелил первым, не раздумывая. Его пуля пробила ровное круглое отверстие в окне лавки. Йозеф повел ответный огонь. Клейн, чересчур самоуверенный, не сомневаясь, что он поймает этого человека, допустил тут главную ошибку. Он шагнул на два шага вперед. Йозеф, вытянув руку и прищурив один глаз, прицелившись, по всем правилам выстрелил. Как в мишень на двадцати шагах. Пуля попала немцу в бедро. Клейн закричал — на этот раз от боли, ухватился за загородку, чтобы удержаться, плетень при этом согнулся под его весом, и он начал сползать на землю.
Йозеф рассчитал свои движения до сантиметра. Он прыжком выскочил из двери, как кошка, прошмыгнул через площадку и, пробегая мимо Клейна, выстрелил в него еще раз. Теперь рас- cтояние было не более трех метров. Услышав повторный крик Клейна, он понял, что и эта пуля попала. Тогда он зайцем поскакал дальше по улице.
Клейн, раненый и взбешенный от боли и неудачи, злобно ревел ему вслед. Но, с пулями в бедре и лодыжке, больше не мог бежать. Он бросил свой револьвер в мясника с кучером, которые с тупыми лицами приближались к нему. Револьвер упал на дорогу. Они смотрели на него выпученными от испуга глазами.
Клейн опять заревел, обезумев от ярости. Мясник неохотно поднял оружие и с испугом смотрел на него, как будто боялся, что оно может укусить.
Без особого энтузиазма мясник и кучер, подгоняемые истерической яростью недвижимого теперь шофера, направились за Йозефом. Они бежали чуть быстрее прогулочного шага. Намерения их были непонятны.
Шансов догнать Йозефа у них не было. Когда он добежал до пересечения с другой дорогой, идущей параллельно той, на которой они совершили попытку убить Гейдриха, от остановки как раз отходил трамвай. Кондуктор, увидев бегущего человека, решил, что он просто хочет успеть на трамвай, и любезно оставил входную дверь открытой. Йозеф вскочил в трамвай, револьвер он успел запихнуть в карман. Народу в трамвае было мало, он плюхнулся на пустое сиденье. Оглянувшись, он не заметил никаких признаков погони. Не было никого: храбрость мясника и кучера сошла на нет, как только они выскочили из поля зрения поносящего их Клейна. Они неловко тянули время у конца переулка.
Из окна трамвая Йозеф видел, что погода была по-прежнему прекрасной. Стояло солнечное утро. Среди людей, мимо которых они проезжали, не было возбужденных лиц. Нигде не было видно какого-нибудь необычного движения. Сидя на твердом сиденье, подставляя лицо под теплые лучи солнца, он был охвачен чувством нереальности происшедшего в течение последнего часа.
Правда ли, что он стоял на том углу и пытался застрелить Гейдриха из пулемета? Правда ли, что только сейчас ему удалось выскочить невредимым из перестрелки с Гейдрихом и его телохранителем?
Да, все это правда. Но что же случилось? Господи, что же такое случилось? С того самого момента, когда его указательный палец жал на курок, и не было никакой реакции, какая-то клеточка в его мозгу все время искала объяснения, почему не сработал пулемет. Теперь, мирно сидя в трамвае, он имел время подумать над этой загадкой и понял, в чем дело. Причина была ужасно простой и ужасно глупой. Заклинило предохранитель. За несколько минут до появления на повороте «Мерседеса», под плащом, большим пальцем он перевел рычажок, снимая затвор с предохранителя. По-видимому, от волнения он сдвинул его не до конца. С таким практичным оружием, как пулемет Стена, такое вполне может случиться. У него и раньше так бывало. Никакое оружие на свете не выстрелит, если не снять его с предохранителя.
На всем длинном пути до Вацлавской площади в трясущемся трамвае он очень переживал из-за своей небрежности. А что с Яном? По крайней мере, его несколько утешал тот факт, что Ян сразу умчался на велосипеде. Поймать его им было непросто.
Послонявшись некоторое время на Вацлавской площади и видя, что все кажется нормальным, он сел в другой трамвай и приехал к дому Фафки. Он знал, что Либослава в обед будет дома, и ему хотелось рассказать ей о том, что произошло. Но рассказывать не пришлось. В то время, когда он вошел в дом, Пражское радио, прерывая свои передачи, регулярно передавало экстренное сообщение. Йозеф услышал его сам. Голос диктора дрожал от волнения:
«Передаем официальное сообщение. Сегодня 27 мая 1942 года в 10 часов 30 минут в Праге совершена попытка покушения на жизнь рейхспротектора Гейдриха. За поимку преступников назначена награда в десять миллионов крон. Всякий, укрывающий преступников или оказывающий им содействие, а также имеющий сведения о личности или приметах преступников и не сообщивший их в полицию, будет расстрелян вместе со всей семьей.
Приказ об этом издан оберландратом Праги. Дополнительная информация будет сообщена.»
Йозеф, слушая сообщение, смотрел на Либославу и видел, как в ее глазах растет тревога. Все, что они делали до сих пор, было волнующей игрой. Теперь дело становилось очень серьезным. Он оглядел и другие лица: господина и госпожи Фафки и их старшей дочери. В их глазах не было страха, но все понимали, что это только начало.
Ян вышел из дома госпожи Новотновой в полдень, когда на улицах Либена было много рабочих, направляющихся домой на обед. У дверей, прежде, чем она их открыла, он взял ее руки в свои, наклонился и поцеловал ее в щеку.
Индришка стояла рядом с ней и смотрела на него серьезно и спокойно. Он обнял ее тонкие плечи и крепко прижал ее к себе. Она мимолетно ему улыбнулась. Госпожа Новотнова открыла дверь, Индришка вышла к калитке — убедиться, что все тихо.
