— «Ах! — подхватила на сие жена моя, и у нас–то, батюшка, не слишком хорошо. Степан наш лежит болен сыпью в Сенине, куда увезла его к себе Авдотья Александровна; хы знаешь, как она его любит. А любезной твой Пай (так обыкновенно называли мы меньшого нашего сына) едва жив и чуть ли ему не отправляться на тот свет, к своему старшему брату; а что того еще хуже, то проклятая воспа вошла уже и к нам во двор».
— Ну, вот, это–то нехорошо, и прямо нехорошо! — сказал я, поразившись сим неприятным известием. Но что ж! — подхватил я опять ободрившись, — и в том да будет воля Господня; мы все в его власти и что ему угодно, то пускай и совершается! А пойдем–ка мы лучше к гостям нашим; — ибо все сие говорили мы в нашей столовой, куда я прошел, чтоб с дороги сколько–нибудь оправиться.
Сказав сие и протурив их к гостям, стал я оправляться и обтираться от пыли, чтоб не показаться чучелою и пошел потом вслед за ними. Но с гостями сими едва успел я раскланяться, ибо они в самое то время собирались уже ехать, чему я и весьма был рад, ибо мне нужно было с дороги отдохновение.
Но не долго удалось мне попользоваться сим отдохновением и месяц сей ровно как назначен был к тому, чтоб мне в оной сначала и до конца находиться в беспрерывных волокитах; ибо (не успел) настать последующий день, как прислала к нам г–жа Щербинина сказать, что она отъезжает в свои псковские деревни и желает, чтоб мы приехали к ней проститься.
Итак, принуждены мы были к ней ехать, и я тем охотнее туда ехал, что желалось мне узнать, что произвела моя посланная к ним книга.
Мы заехали в Сенино и взяв с собою г–жу Ладыженскую и приехав в Якшино, нашли там многих и других наших родных и знакомых, живущих при брегах Оки–реки. Но, к сожалению, самого сына г–жи Щербининой я уже не застал при ней.
Но как обрадован я был, когда она, возвращая мне все мои книги, вручила мне от него письмо, в котором он, приписывая книге моей неведомо сколько похвал, уверял, что она ему так полюбилась, что желал бы даже списать для себя оную.
Легко можно заключить, что сие было для меня очень приятно. Это было еще в первой раз, что отдавал я книгу сию читать в люди, и когда б имела она и всегда такое счастие, как при сем случае!
Человек, обожавший даже Вольтера и зараженный его мыслями, ее читал и несмотря, что в ней были прямо противные вольтерским мысли, так ее полюбил, что в письме своем признавался мне, что она очень хороша, возбуждает чрезвычайно любопытство и все наставления весьма полезны, и что для самого того он и просит, чтоб дать ему ее списать, когда кончу.
Сего было уже довольно и предовольно для меня и нечто такое, чего я нимало не ожидал, а думал, что гг. вольтеристы ее не инако как поднимут на смех.
Таким образом распрощались мы с г–жею Щербининою, не воображая себе ни мало, что то было в последний раз и что мы ее более не увидим. Она поручила мне многие комиссии, которые обещал я ей выполнить. Она поехала тогда в псковские свои деревни, а мы возвратились домой.
Сим кончился тогда наш май, которого, приятнейшего месяца, я в сей год почти и не видал. Князь проволочил меня во весь оной и я был все в езде и в отлучках; а тогда остепенившись, опять к удовольствию моему, в доме принялся я за прежние свои упражнения. Сады давно уже ожидали моего к себе возвращения. Тысячи дел встречались в них со мною и мне оставалось только успевать их производить и исправлять все упущенное.
В праздные же часы и минуты принялся я продолжать переписывать набело книгу мою «О благополучии» и спешил окончить первую часть, которой оставалось уже немного.
Между тем не позабыл я и об обещании, данном князю Гагарину. Я упоминал. уже, что ему хотя и совестно было навязывать на меня труд, к описанию волостей потребной, однако просил меня убедительно, чтоб я взял на себя сей труд хотя дома и прислал бы к нему записку о справках, какие к тому надобны,
Сие я ему тогда обещал, хотя не зная сам исполню ли то, или нет; ибо у меня прошла уже охота вплетаться в сие дело и добиваться сего места, которое вышло у меня совсем уже из головы, и нимало меня не беспокоило. Однако, думая, что князь может годиться мне когда–нибудь впредь и что обмануть мне его дурно, решился пожертвовать ему немногим трудом.
Итак, сев, намахал целых 96 вопросов или пунктов, на которые мне нужны были обяснения и отправил в Тулу, для пересылки к нему при письме, предавая впрочем на произвол их, станут ли они обяснять мне помянутые вопросы, или нет.
Теперь признаюсь, что при сочинении сих вопросов употребил я небольшую политику и расположил их так, чтоб они доставили г. Опухтину доброй кусок работы и навели ему столько хлопот и затруднений, что потерял бы он охоту загребать жар чужими руками. Ибо по всей справедливости описание волостям сочинять надлежало б ему, как обо всех обстоятельствах и о состоянии волостей сведущему человеку. Словом, я употребил хитрость против хитрости и она мне и удалась.
Опухтин, как я после узнал, прочитав вопросы мои, так труда сопряженного с обяснением их испужался, что и не подумал приступить к оному и положил их, несмотря на всевеликое желание князя, в долгой ящик, в котором они благополучно и истлели; а я чрез то избавился от труда превеликого и совсем для меня бесполезного. Не сомневаясь, что при читании оных, благословлял он меня изрядными клятвами, но я с моей стороны доволен был тем, что данное свое обещание выполнил, а от дальнейшого труда удачно отделался.
Теперь кстати расскажу вам и о истинных причинах как призыва моего, так и тщетной волокиты и неудачи, которые сделались мне после и не прежде, как по прошествии нескольких лет известными. Всему тому был главною ж единственною причиною сей г. Опухтин, и вот каким образом все происходило.
Сей хитрой и с одной стороны сколько умной и проворной, столько с другой крайне любочестивой и корыстолюбивой человек, имел тогда еще очень маленькой чини достаток небольшой, а когда сделался князю знакомым и определен был к управлению сими обширными и в большом беспорядке бывшими волостями, по соединении оных вместе и по вручении их от покойной императрицы в особенное ведомство и дирекцию князю Гагарину.
Будучи бойким, умным и проворным человеком умел он скоро подбиться князю в милость и воспользовавшись отменною добротою его сердца и слабостью прочего его душевного характера, довесть до того, что князь вверился ему во всем и был всем поведением его доволен.
И как обе волости хотелось князю привесть в лучший порядок и всем им чрез порядочное расселение придать иной лучший и блестящий вид, то и действительно трудился г. Опухтин при сем расселении оных и приведении в лучший порядок и состояние очень много, и тем доказал князю и трудолюбие свое и усердность.
