Матвей просто излучал любовь. Его глаза светились добротой и теплом, когда он смотрел на меня. И самая чудесная улыбка в мире тоже предназначалась мне. Матвей подстраивался ко мне во всем: готовил любимые мною кушанья, выбирал приятные ароматы, будь то чай или лосьон для бритья, искал кассеты с записью подходящих мне песен. Не всегда попадал в яблочко, но старался изо всех сил. Он умел почувствовать мое настроение и поправить его, не произнося ни слова. Какая женщина не мечтает оказаться на моем месте? И Рената смеет говорить, будто я не выдержу ежеминутного присутствия Матвея и трех дней! Очень скоро, когда не будет никаких треволнений, думаю, наши отношения станут еще гармоничнее.
Миновал день выборов. Как и предполагалось, глава государства утвердился на новый срок. Все вокруг как-то сразу успокоились, перестали трещать о политике и полностью окунулись в личную жизнь. Обиженным на весь мир был только Коровец. В декабре он проиграл думские выборы, а теперь остался за бортом муниципальных. Ни заигрывания с избирателями, ни поддержка Матвея не помогли. Коровец укорял неблагодарных стариков, мол, даром продуктовые наборы получили, однако кинули благодетеля. В округ прошел другой кандидат, бывший военный. Избиратели оценили погоны выше, чем подачки молодого кандидата.
Матвей продолжал дежурить на вахте и успокаивал шефа каждый раз, как тот жаловался ему. Говорил, что Толик получил опыт, а в жизненном путешествии ничего напрасным не бывает. Напоминал, что в жизни есть много других достойных занятий, помимо политики. В общем, Матвей неизменно придерживался своих взглядов. Но Коровец не разделял их.
– Эти старухи еще локти кусать будут, что отдали свои голоса полковнику, а не мне, – грозил он.
Вскоре после выборов Коровец и Гальчик сыграли громкую свадьбу. Галя, потупив взор, сообщила мне, что ее жених хочет, чтобы на обряде были только свои. Свои – это нормалисты. Никто из галерейщиков приглашен не был. Мы только слышали, как два дня кряду внизу громыхала музыка, да пьяные гости иной раз любопытства ради забредали на наш этаж. Матвей, по просьбе своего начальника, гонял музыку и был на подхвате. Вечерами возвращался домой подшофе, однако на ногах держался твердо. Он рассказывал мне то, до чего, в общем-то, мне уже не было дела. О родителях Толика и Гальчика, приглашенных на свадьбу. О том, что они быстро нашли общий язык и одобрили выбор своих детей. И о том, что гости были единодушны, ругая олигархов и просто обеспеченных людей. Мать Гали не к месту вспомнила меня с моей галереей, как пример барыньки и иждивенки. Два дня я слушала откровения Матвея. Честно скажу, все это было мне неприятно.
– Матвей, мне бы не хотелось, чтобы ты и дальше оставался у этих завистников. На следующей неделе я улетаю в Германию. Мне было бы спокойнее, если бы ты присматривал за галереей. Мне так нужен надежный помощник!
– Твоя правда, Леночка. Я предупрежу Коровца о своем уходе. Но несколько дней мне придется дежурить у него, пока он мне замену подыщет.
– Чудненько. И больше, прошу тебя, никаких репортажей об их свадьбе. Кто что сказал, мне неинтересно. Это их жизнь.
Однако на третий день репортаж Матвея не понадобился бы в любом случае. Я сама стала свидетельницей происходящих событий. Подогретые вином и воинственными разговорами свадебные гости толпой нагрянули в мою галерею. Матвей в одиночку не смог противостоять их напору. Пьяные ворвались в наш зал, перевернули корзинки с букетами из цветных бумажных полосок – нашу книгу отзывов, сдернули со стен какие-то картины, принялись плевать на скульптуру Ренаты. Кто-то уже расстегнул ширинку, собираясь помочиться на нее. И тут Матвей вступил в неравный бой. Схватив табуретку, он поднял ее над головой, смело пошел на толпу громил со словами:
– Всем стоять на месте! Кто двинется, хребет переломаю.
Главный буян, пьяно осклабясь, попятился назад. Затихли и остальные. Матвей опустил табуретку и четко, по-военному отдал следующую команду:
– А теперь кру-угом, ать-два!
Пьяная свадьба притихшей толпой потекла прочь.
Я подошла к Матвею. Он весь дрожал. На лбу выступила испарина. Таким я его еще не видела. Дрожащими руками он пытался раскурить папиросу. Я взяла у него зажигалку и поднесла огонь.
– Успокойся, Матюша. Как лихо ты прогнал их. Я и не знала, что ты можешь управлять толпой. У тебя сильный характер!
Нет, я не слишком силен. Тут такая хитрость: мощь сильного врага обратить против него самого. Меня этому секрету один монах научил. Видишь, пригодилось. Не мог же я позволить им гадить в твоей галерее!
– Главное, удалось спасти работу Ренаты. Уже второй раз ты в роли ее защитника выступаешь. Тогда, на улице, и…
– Но в тот раз я опоздал. Сегодня, кажется, появился вовремя. Посмотри-ка, серьезных повреждений нет?
Мы с Матвеем обошли скульптурную композицию кругом и не отметили больших утрат. Правда, куртки и джинсы, сшитые из обычной ткани, были изрядно загрязнены. Мы с Матвеем принялись осторожно стягивать их. Сделать это оказалось нетрудно – на одежде имелись дополнительные разрезы, что облегчало раздевание. Матвей впервые увидел фигуры обнаженными:
– Смотри-ка, и мужское естество у парня топорщится. Все как в жизни. Целуется и нагревается одновременно.
– Рената говорила, что в этом и заключается суперреализм. Даже под одеждой должна быть правда.
– Согласен с ее постулатом. Правда не может быть одна для внешнего использования, а другая для внутреннего. Правда всегда одна.
– Это закон искусства. И книги так пишут. В любом намеке читатель должен узнавать жизнь. Скажем, любовную сцену автор может скрыть покровом целомудрия, а мы видим, что «естество топорщится».
А у девушки, смотри-ка, соски как вишенки набухли! – продолжал изумляться Матвей. – Под одеждой абсолютно незаметно. Да… Высший класс!
Я сложила одежду персонажей в кучку, решив позднее постирать ее. Затем еще некоторое время мы смотрели на сомкнутые в поцелуе рты временно обнаженных фигур, а потом, не сговариваясь, потянулись друг к другу. Я почувствовала, как в груди заиграли иголочки невидимых токов. И где-то в складках одежды Матвея я почувствовала его оживающее естество. В следующую минуту мы оказались на веранде, где старый тюфячок Ренаты принял наши горячие тела.
Прошло две недели, как мы получили анонимное послание, а Игорь так и не разобрался с ним. Я уезжала в Германию, оставив мастерскую на Матвея и Ренату. Увы, оба были не слишком надежным прикрытием…
***
Встреча с дочерью в Германии прошла замечательно. Я уже бывала у нее в Ганновере, чистом, просторном, по немецким меркам, городе. Женечка с мужем живут в приличной трехкомнатной квартире в центре. Дочка не работает, занимается ребенком. Я видела малыша, когда он только родился. Теперь он превратился в крепенького, жизнерадостного мальчика, говорящего на двух языках – немецком и русском. Но он пока еще не осознавал, что двуязычен. Принимал жизнь, свое окружение совершенно естественно. Такова данность. Мама с папой говорят так, а дети в скверике иначе. И малыш старался найти общий язык со всеми. Тем более, что и родители общались на двух языках.
