Читаем без скачивания Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд Смерти. Полночь - Вера Камша

– Наживаться на горе ближнего своего дурно, – рассеянно откликнулся кардинал, – но природа человеческая далека от идеала.

– Боюсь, цены на провизию взлетят еще круче, чем плата за ночлег, – буркнул Эпинэ. Предусмотрительность Блора позволила раздобыть продовольствие по приличным ценам, но это сегодня. – Завтра беженцы напугают местных, как своим видом, так и рассказами, и начнется… Поеду проведаю своих, может, есть новости.

– Будь что-то срочное, нас бы догнали. Вы подсчитали, что мы ползем медленней слухов, но крестьянские слухи не обгонят кавалерийских лошадей. Вы уже выбрали дорогу от Фрамбуа?

– Почти. – Когда ты на Дракко, а собеседник на Соне, говорить одно удовольствие, особенно если иных удовольствий нет и не предвидится. – От Олларии надо держаться подальше, это ясно, а вот куда идти… Выбор есть, пусть и небольшой: городков по Кольцу достаточно, и ближайшие – на юге.

– Барсина, слава Создателю, избавлена от своего «гарнизона». – Левий слегка придержал кобылу, а затем решительно повернул в поля, увы, не засеянные. – В соседних местечках подобной публики тоже нет, а за Кольцом – кэналлийцы и люди Дорака. На них можно положиться, если только… нас не посчитают разносчиками «чумы».

– Сейчас все равно деваться некуда; доберемся до Кольца, попытаемся разобраться. С вашего разрешения я в арьергард…

– Нет, – твердо произнес Левий. – Ваше место в центре колонны, так же, как и мое. Нас должны видеть.

– Хорошо, – сдался Эпинэ. – Отправлю кого-нибудь к Карвалю. Он наверняка…

– Нет.

– Ваше высокопреосвященство!

– Арьергард ведет Гедлер, генерала Карваля там нет. Он и бо́льшая часть его отряда были отрезаны пожарами. Если они вырвались, то другой дорогой. Сержант Дювье с южанами идут в охранении уже за арьергардом. Когда Карваль появится, он первым делом наткнется на них.

– Но…

– Вечером Дювье доложит в подробностях. Он считает, что Карваль прорвался к Старым Аббатствам. Там нечего грабить и почти нечему гореть.

Огонь прекратил драку, а город Никола знает. Через Старые Аббатства к Ржавым воротам и оттуда – на Придду. Особой разницы между Приддой и тем же Дораком вроде бы нет, не все ли равно, куда уходить, но Никола и север, Никола и брошенный «Монсеньор»?! Значит, обойдет город по дуге и выскочит на южный тракт у того же Фрамбуа…

– Успокойтесь, – по-своему понял молчание Робера Левий. – Считай я генерала Карваля погибшим, его просьба была бы уже исполнена, но я делать этого пока не собираюсь. Мы, кажется, говорили о провианте и о том, что наживаться на чужой беде грех. Мой вам совет – давать за продовольствие позавчерашнюю цену, и ни суаном больше. Вы накормите голодных и убережете алчные души от греха.

– Они не станут продавать, – отмахнулся Робер. Никола не может пропасть, не может! На Колодезной пожар был не сильнее, чем тот, из которого вырвались они, сильнее просто не бывает.

– Очнитесь! – потребовал кардинал. – У тех, кто не станет продавать, будете забирать. В вашу Двадцатилетнюю ваш предок в подобных случаях приравнивал скаредность к мародерству и был прав как в глазах малых сих, так и в глазах Создателя. Закон защищает слабых, вы – закон, а слабые идут в вашем караване и хотят жить, есть, пить и спокойно спать. Жизнь вы им дали, извольте дать и все остальное.

Глава 3

Бергмарк. Агмштадт

Талиг. Поместье Лаик

400 год К. С. 9-й день Летних Молний

1

Цилла училась ходить, и учил ее Арнольд. В парадном мундире, умильно выпятив губы, очень серьезный, он вел годовалую кроху по яично-желтой от одуванчиков поляне, и Луиза в этот миг его не ненавидела. Муж дал ей имя, дом, детей, она вырвалась от матери с ее рюшечками, пощечинами и обысками. У них всяко не хуже, чем у людей, а сегодня еще и погода хороша как никогда. Госпожа Арамона подставила лицо разгулявшейся весне и улыбнулась. Цилла – пятая, но кто сказал, что последняя?

– Ха! – громыхнул Арнольд и обнял жену за плечи. – Ну и тоща же ты, мать моя! Ты что, сама не ешь, косы кормишь? А ну-ка расплети!

– Здесь? – засмеялась Луиза. – Ну ты и скажешь…

– Здесь, здесь… Ах ты, манюсенька моя! – Муж присел на корточки, сразу сделавшись похожим на добрую жабу. Какая яркая трава, и она светится, будто внизу восходит зеленое солнце.

– Ах ты, маню-маню-манюсенька, – манил старательно вышагивающую дочку Арнольд, вытащив курочку на палочке, тоже пронзительно-зеленую, – смотри, что есть у папеньки! Куку-я-пайки есть у папеньки…

Круглолицая девчушка смешно пискнула, попробовала побежать, запнулась и провалилась в изумрудную топь. Луиза бросилась к дочери, но ее отшвырнули. Муж… нет, Проэмперадор в белых с отворотами сапогах заступил дорогу. На обтянутом мундиром плече выгибал спину черно-белый Маршал, и перевязь тоже была черно-белой.

– Сударыня, – резко спросил Савиньяк, – что вы видите? Я должен знать!

– Цилла! Там Цилла… Моя дочь!

– Где?

– Пустите! – Маршал торчал на пути, будто какое-то подлое дерево, и Луиза, обходя препону, бросилась в сторону. – Цилла!!!

Ни поляны, ни трясины – серая, выстывшая церковь и одинокая прямая фигура на господской скамье. Мирабелла Окделл и… спящая Цилла у нее на руках.

– Ты украла мою дочь, мещанка, я забираю твою!

– Не смей!!! Моль надорская!

– Мама… Мамочка… Что с тобой?! Проснись! Мама!

Огонек свечи, чужой потолок… Сэль с ночными косицами, настороженный Маршал прижимает уши на комоде. Святая Октавия, это всё сон…

– Мама, что с тобой? Хочешь пить?

– Я орала? – спросила Луиза. – Прости, пожалуйста.

– Ну что ты!.. Мама, тебе что-то снилось?

– Не помню. Иди, ложись…

– Мама, попробуй вспомнить, это может быть важно. Что-то произошло, и с тобой, и везде… Мы должны рассказывать графу Савиньяку все, что знаем, иначе он сделает что-нибудь неправильно.

Ах да, Савиньяк! Ручка Сэль в сильной, красивой мужской руке, такой как подхватит, как закружит… Зоя вот сразу решила, что они – пара, а выходцы много чего чуют, да и маркграфиня, причеши ее хорек… О здоровье она во втором часу ночи справлялась, как бы не так! У мармалюки от ревности уши светятся, да и есть с чего. Сэль красавица, а Савиньяк хорош отменно. Неважно, что граф и Проэмперадор, важно, что под носом гуляет чье-то счастье, и почему бы не дочкино?

– Ты видела Олларию, да? У Проэмперадора там мама, а Зоя про тех, кто остался, так страшно говорит…

Точно, Савиньяк спрашивал о матери, а Сэль запомнила. И он Сэль запомнит – девушку, нашедшую тебе выходца, попробуй забудь, а тут еще и золото Манлия, и ревнивая красотка.

– Сэль, со всякими глупостями иди к маршалу сама. Мне это неприлично.

– Хорошо, мам, я пойду. Ты вспомнила?

– Нет пока… – Счастье Сэль сто́ит ночного страха, но врать нельзя, надо вспоминать, оно и вправду важно. – Ты разобрала, что я кричала?

– Ты звала Циллу.

– Значит, Циллу… – Имя сорвало забвение, как присохшие к ране бинты. Хлынула память, страшная, черная, неостановимая.

– Да, так и было. Звала.

Бежала, рвалась к тонущей дочке, только было это не во сне, на самом деле это было! Что там с графиней Савиньяк, кто ее знает, а малышки теперь нет. Нигде. Маленький выходец больше не станет корчить рожи и топать ногой, требуя своего короля. Не было короля, а Циллы не будет…

– Мама, только не плачь! Если так… Не вспоминай, забудь!

– Теперь уже не забыть. Сэль, утром ты расскажешь Савиньяку, что… в Олларии вчера умерла Цилла и там теперь беда.

2

За завтраком Вольфганг-Иоганн объявил, что на встречу с Хайнрихом не едет. Прикончив очередной ломоть пирога с кабаньим окороком, сыром и рыжиками, маркграф осушил кружку своего любимого темного и с очевидным удовлетворением провозгласил:

– Хорошо, что до варита при всей его тупости дошло, что Излом нельзя нагружать еще и войной, но всему есть предел, и моему терпению тоже. Мне будет трудно не убить медведя и не выглядеть при этом дурнем. То ли дело вы! Я подписал открытый лист на любую дипломатию, делайте с ним что хотите.

Лионель немного посомневался, вынудив союзника повторить доводы, и уступил. Тащить маркграфа с собой в планы маршала не входило. Главным образом потому, что при встрече агма с варитом дурнем рисковал показаться отнюдь не варит.

– Я внес изменения в ор-гаролисскую главу. – Мысли сотрапезника уже вернулись к главному труду его жизни. – Война мало чем отличается от охоты, а что скажут об охотнике, взявшем на рогатину кабана и объявившем его зайцем?

– Мне подобные охотники не попадались. – Вольфганг-Иоганн шутил, и Ли улыбнулся, как улыбнулся бы и в любой другой день. Из Бергмарк ни матери, ни Олларии не помочь, значит, думать о них не надо, и тем более вон из головы Рокэ! До конца войны или до встречи с матерью, если они все же встретятся… Что важно, что по-настоящему важно, так это Рудольф. В Талиге остался единственный регент, худший из всех, пора решать, выкручивать ли ему руки уже теперь, или положение еще терпит…