Время проходило в приятных хлопотах, и незаметно наступил новый, 1895 год. С Мишелем они теперь виделись не так часто, как раньше, поскольку Лизетт много времени посвящала своим новым увлечениям. Даже с наступлением холодов она по воскресеньям продолжала совершать велосипедные прогулки. Мишель сопровождал ее, когда ему позволяло время.
Лизетт также вступила в местное театральное общество, где выступала на любительской сцене, о чем мечтала с раннего детства. Эта мечта жила в ней еще с тех времен, когда они с отцом часто ходили в театр, и девочка участвовала в школьных спектаклях. Каждая встреча с театром была для ребенка событием, оказывающим магическое действие. Она страстно мечтала стать актрисой, стоять на сцене, освещенной огнями рампы, но, судя по репликам, которые иногда отпускал ее отец, он ни за что на свете не пожелал бы, для дочери актерской карьеры. Чтобы не нарушить гармонию их отношений, которыми Лизетт очень дорожила, и, стараясь не огорчать отца, она оставила свою мечту о театре. И вот теперь эта мечта снова ожила, пусть даже на любительской сцене.
По ее настоянию Мишель больше не заводил разговоры на тему брака, но Лизетт знала, что он только ждет подходящего момента. Конечно, если бы она хотела выйти замуж и иметь детей от человека, который был бы для них хорошим отцом, – а она не сомневалась, что Мишель любит детей, – то лучшего мужа, чем он, трудно найти. И все-таки свобода была превыше всего. Так думала Лизетт до тех пор, пока однажды, в холодный октябрьский день, в ее жизнь снова, как ураган, не ворвался Даниэль Шоу.
Он ждал ее, когда она после окончания рабочего дня – вместе с остальной толпой рабочих и служащих – выходила из ворот фабрики. Он показался ей еще выше.
На нем был красивый серый плащ и широкополая черная шляпа, на шее – малиновый шарф. Своим видом он напомнил ей человека с плаката Тулуз-Лотрека, который Лизетт недавно видела на улице. Даниэль поздоровался и, сурово насупившись, не обращая внимания на окружающих, будто их вообще не было, набросился на нее.
– Я потратил уйму времени, черт побери, чтобы найти тебя! – бешено выкрикнул он.
Лизетт не верила своим глазам. На какой-то момент она оторопела, не ожидая увидеть его здесь. Сослуживцы с ухмылкой поглядывали в ее сторону.
Слегка спотыкаясь, она двинулась ему навстречу, стараясь говорить как можно тише, чтобы другие не услышали их разговор.
– Я думала, что ясно дала понять своим уходом, что наши пути разошлись навсегда, – выпалила Лизетт.
– Ясно, но не для меня! – заявил Даниэль.
Когда Лизетт попыталась увильнуть от него, он злобно окрикнул ее, схватив за руки.
– Куда, черт возьми, ты снова пытаешься сбежать?
– Мне надо забрать велосипед.
– Плевать мне на твой велосипед! Вон стоит мой фургон!
Остановившись прямо среди толпы, Лизетт в упор смотрела на него.
– Если ты не прекратишь разговаривать со мной в таком тоне, я никуда с тобой не пойду.
Он передернул плечами.
– Извини.
На его красивых губах мелькнула горькая усмешка, и он умоляющим жестом протянул руку.
– Когда я тебя увидел, во мне опять поднялась злоба. Прости, я просто не владел собой. Сколько же времени я угробил на твои поиски!
Отдернув его руку, Лизетт про себя сравнила Даниэля с взбешенным папашей, который отчитывает свою нашкодившую дочь, но испытывает в то же время облегчение, видя ее живой и невредимой.
– Хорошо, – сухо сказала она. – Где твой фургон?
– На соседней улице.
Она шагала за ним следом, а Даниэль засыпал ее вопросами, как она живет, как попала на фабрику Люмьеров. Фургон стоял недалеко, за углом. Лизетт села в повозку, Даниэль – рядом с ней.
– Куда мы едем? – спросила она, откинувшись на спинку кожаного сиденья и сжимая в руках сумочку.
– Я знаю одно место, где мы можем спокойно поговорить, а потом вместе поужинать. Там отличная кухня. Мне говорили, что Лион – настоящий рай для гурманов.
– Я не могу. Вечером меня уже пригласили на ужин.
– Кто?
Она едва удержалась, чтобы не сказать, что это его не касается, и сухо ответила:
– Адвокат. Его зовут Мишель Ферран.
– Ты можешь послать записку и предупредить, что ты не можешь прийти.
– Нет, я не сделаю этого, – твердо заявила Лизетт, но в душе радовалась, что видит Даниэля живым и здоровым. – Долго ты еще пробудешь в Лионе?
– Завтра уезжаю в Париж. Братья Люмьеры представляют свой синематограф в Национальном обществе развития индустрии. А вообще-то я опять живу в Англии, и специально приехал в Лион, чтобы обсудить свой проект с Люмьерами. Я рад, что мне представилась возможность познакомиться с их великолепной лабораторией. Она находится здесь же, на территории фабрики, и они проводят там свои эксперименты со своей новой камерой.
– Откуда ты знаешь Люмьеров?
– Я какое-то время назад познакомился со стариком Люмьером на презентации аппарата Эдисона и с тех пор поддерживаю с ним постоянный контакт. Вчера вечером меня пригласили в дом Луи Люмьера на демонстрацию «живых картинок», а я показал свои. Вот я и увидел на экране, как ты катишься на велосипеде.
– А, вот как ты меня нашел!
– Честно признаюсь, я был до крайности удивлен, когда увидел тебя в кадре. Надеюсь, ты не расстроена, что эти кадры не войдут в ролик, с которым Люмьеры едут в Париж. Они получились слишком мимолетными и, как сказал Луи Люмьер, не отражают жизнь фабрики.
– Я ничуть не жалею, – искренне сказала Лизетт. – Мне слава не нужна.
– Что же тебе нужно, Лизетт?
Лизетт не успела ответить – они уже подъехали к гостинице.
В холле не было никого, кроме них. Даниэль помог ей раздеться, а потом снял свой плащ. Они расположились в удобных креслах у камина, и Даниэль заказал вина. Лизетт обрадовалась, что не шампанское. Это означало бы, что они торжественно отмечают свою встречу. Она догадывалась, что Даниэль чувствует ее внутреннее напряжение, но это была всего лишь защитная реакция.
– Расскажи мне о своей камере, – попросила она. – Из твоих слов я поняла, что ты добился всего, к чему стремился.
– Да! Я сконструировал и запатентовал камеру, которая может снимать и одновременно проецировать изображение на экран. Но должен признаться, Люмьеры шагнули дальше меня и всех остальных изобретателей: им почти удалось избавиться от мигания изображения. Я потратил кучу времени, чтобы понять, что все дело в частоте кадров. Были и другие трудности, но недавно я справился с ними. Помню, на первых порах я страшно злился, когда работал с фотобумагой. Она часто рвалась. Теперь я, как и Люмьеры, пользуюсь целлулоидной пленкой. Ее недавно изобрели. Она намного прочнее, с ней легче и удобнее работать.
