Генрих собрался с силами, и, опираясь на руку Джемса, дошел до барки и лег на приготовленные ему подушки. Тректон и Китсон находились тут же. Король поблагодарил их за усердие, прибавив: – Итак, отважные мои рыцари, вам приходится теперь вместо сражения ухаживать за больным!
– Да, сир, – ответил Китсон. – Я тем охотнее остаюсь здесь, что Тректон сильно ослаб после своей лихорадки, и нечестно было бы с моей стороны, ввиду известного вашему величеству дела, идти воевать полным сил, тогда как он еще не оправился от своей болезни.
Такая откровенность рассмешила короля; прежняя веселость вернулась к нему на мгновенье, и он воскликнул:
– Трудно найти телохранителей лучше вас, храбрые мои воины!
Слова короля ободрили йоркширцев; они переглянулись. Тректон многозначительно толкнул Китсона локтем, и оба бросились на колени с такой силой, что пошатнули барку.
– Сир, – сказал Китсон, не изменяя обычный свой тон, – у нас с Тректоном есть большая просьба к вашего величеству.
– Говорите, – сказал Генрих, – все возможное будет для вас сделано, кроме разве, разрешения перерезать друг другу горло.
– Нет, не то, сир, – Вилли Тректон, к несчастью, слишком слаб для этого. Да к тому же в настоящее время мы не расположены к состязанию. Теперь, сир, мы просим разрешить нам отправиться на богомолье.
– Как на богомолье?
– Да, сир, разрешите нам сходить в Брейль, поклониться раке святого Фиакра. Несколько наших негодяев, как известно вашему величеству, ограбили храм, где покоятся мощи святого; в обители этой живет отшельник, и он, несмотря на святость своей жизни, по слухам, дошедшим до нас, как истый шотландец, мстит нам за этот грабеж. Оттого-то вы и нездоровы, сир! Вот мы и дали обет отправиться туда босиком, и помолиться о вашем выздоровлении, сир, если на то будет ваша воля.
– О, от всего сердца, храбрецы мои! – сказал Генрих, с трудом приподнимаясь, чтобы дать йоркширцам поцеловать свою руку.
После этого приятели отошли в сторону, изъявляя свою готовность сходить не только в Брейль, но и в Рим и Иерусалим, если этим можно было бы вымолить здоровье королю. Генрих грустно улыбнулся и, обратившись к Джемсу, промолвил:
– Шотландцы тут, шотландцы там, шотландцы всюду, как на небе, так и на земле! Кстати, где тот шотландец, из-за которого ты так рассердился, Джемс? Ты, кажется, ради него даже меч свой отдавал мне? А, да его и теперь нет у тебя! Объясни мне обстоятельнее это дело.
Джемс подробно рассказал, как он познакомился в Гленуски с сэром Патриком Драммондом, и как тот помог ему в Мо. Как потом нашел он его в бесчувственном положении в доме, объятом пламенем; как привез его в английский лагерь, рассчитывая, что тот, по своему нынешнему положению, никак не подпадет под строгий приказ Генриха, повелевавший предавать немедленной смерти всякого шотландца, попавшегося в плен с оружием в руках.
– Гм! – сказал Генрих. – Придется видно сделать по-твоему! Но я дарую ему жизнь только с тем условием, что ты поручишься не выпускать его на волю, и тем воспретишь вредить нам, как здесь, так и на границе. Возьми свой мечу, Джемс, и если я тебе сказал вчера что лишнее, прости мне, как больному.
Когда же шотландский король со слезами на глазах взял его руку, он прибавил.
– Но меч твой? Что, она не с тобой? Так возьми мой. Возьми вон тот. Это хороший клинок! Его дал мне в Ирландии король Ричард, посвящая в рыцари. Сколько ясных мыслей один только вид этого меча возбуждает во мне!
Тихое колебание лодки, скользящей по волнам, возымело благотворное влияние на больного. Полулежа на подушках, под прикрытием навеса, Генрих молчаливо предавался мечтам.
Не предстоящим ли сражением заняты были его мысли?
Действительно, спустя некоторое время он поднял голову и произнес следующее четверостишие:
I had a dream, a weary dream,
Ayont the Isle of Skye;
I saw a dead man win a fight,
And I think, that man was I.*
[Я видел сон, ужасный сон,
На острове Скай;
Будто мертвец выиграл сражение,
И мертвец этот был, кажется, я.]
– Четверостишие это не выходит у меня из головы, – не знаю, когда и где я слышал его?
– Это из шотландской баллады, прославляющей Оттерборнское сражение, – сказал Джемс, – балладу эту вывез я из Шотландии.
– И за это получил небольшое спасибо от меня, – ответил Генрих, улыбаясь. – Спой ее теперь, Джемс. Мне было бы приятно ее прослушать теперь. Во всей облике этого Дугласа, умиравшего таким образом, столько истинной рыцарской доблести!
У Джемса арфа всегда была под рукой, и он своим приятным голосом снова спел старую балладу; только на этот раз голос его был далеко не так звучен, как прежде. Генрих был до того слаб, что не мог удержаться, чтоб не пролить нескольких слез над «кустом папоротника», где зарыли тело умершего героя.
– Что это со мной? – вскричал он, полусмеясь, полуплача. – Я растрогался смертью Дугласа? Впрочем, сердца отважных воинов должны сочувственно биться, невзирая на дело, которому они служат. Да помилует Бог всех павших сегодня! Не споешь ли ты мне варварские рифмы из поэмы Азанкура, Джемс? Возвращаясь в Англию со всей пылкой самонадеянностью юноши, я был до того робок и невежествен, что чувствовал какую-то ненависть даже к мотиву этой баллады. Теперь же с удовольствием послушаю ее. Постой! Йоркширцы славятся своим хорошим голосом! – и король, обратясь к Тректону и Китсону, предложил им спеть балладу, чем доставил великую радость обоим друзьям.
Переходя постоянно от забытья к волнению, от волнения к забытью, Генрих прибыл к пристани. Перенос с лодки до Венсена был очень утомителен для больного, хотя, впрочем, улыбка удовольствия не покидала его, и он повторял ежеминутно:
– Все пойдет к лучшему, лишь только буду я со своей Кэт.
Увы! По приезде в Венсен, Джемс не знал, как предупредить Генриха, что в это самое утро королева уехала со своей матерью в Париж. Несмотря на неприятную неожиданность, веселое расположение духа не изменяло королю ни на минуту.
– Если доктора не в состоянии будут помочь мне; – сказал он, – то лучше, если ее не будет со мной!
Окружающие больного не замечали, в заботах, как идет время. Только на другие сутки, на рассвете, Генрих уснул.
Все молча сидели, боясь пошевелиться, чтобы не помешать страшному кризису. Вдруг чья-то рука дотронулась до плеча Джемса, внимательно следившего за малейшим движением короля; он вздрогнул, обернулся, и увидел перед собой Бедфорда, освещенного первыми лучами утреннего солнца. Герцог был страшно бледен, глаза его блуждали и все лицо выражало глубокую скорбь. В ту же минуту Генрих открыл глаза и, увидав брата, воскликнул:
– Великий Боже! Джон, это ты? Что случилось?
