В грустном настроении духа Малькольм вернулся домой и уснул тяжелым, беспокойным сном. Вдруг, среди ночи, он проснулся, и увидел подле себя короля Джемса.
– Малькольм, – сказал он, – я поручился за тебя. Герцог даст тебе важное поручение. Пойдем со мной.
Малькольм должен был одеться и последовать за Джемсом в комнату, где сидел герцог, до того грустный и расстроенный, что, казалось, сам был на волоске от смерти.
Бедфорд знаком подозвал к себе Малькольма, и показав ему перстень, спросил, узнает он его?
– Это печать короля… короля Генриха, – ответил Малькольм.
Принц рассказал, как Генрих, потеряв свой перстень, приказал сделать в Париже другой, и как потом он нашел старый в перчатке. Мало кто знал о существовании второго перстня; даже сам Бедфорд услышал об этом лишь только тогда, когда Джемс и лорд Фицбург рассказали ему. Стали искать перстень, но напрасно, и решили, что он должен непременно быть у королевы Екатерины.
В те времена печать имела громадное значение, хотя впрочем, подписи уже начали входить в употребление. Печати эти всегда уничтожались при смерти короля, и необходимо было непременно заполучить дубликат от Екатерины, в особенности в то время как она была со своей матерью и ее придворными способными смастерить фальшивые документы.
Бедфорд, Джемс и Фицбург были непременно необходимы в Венсене, – последние два – для дежурства при теле Генриха. Большая часть дворян отправилась в армию, и, по правде сказать, Бедфорду не хотелось поручать англичанину такую тайну – он опасался, как бы не разнесся слух о существовании двойной печати, и не стали сомневаться в подлинности некоторых документов Генриха. В таких-то обстоятельствах Джемс предложил отправить Малькольма, помогавшего искать этот перстень. Он мог явиться к вдовствующей королеве от имени короля Шотландии, и к тому же Малькольм не был ни француз, ни англичанин, и во многих случаях добросовестно исполнял возложенные на него поручения.
Бедфорд согласился на это предложение, и Малькольму было приказано немедленно отправиться в Париж с достаточным конвоем, и попытаться получить этот перстень от самой Екатерины.
Впрочем, если бы ему не удалось увидеть королеву, он мог обратиться к сэру Луи Робсарту, но кроме него никто другой не должен был быть впутан в это дело.
Выйдя от герцога, Малькольм с отчаянием обратился к Джемсу:
– Сир, сир, могли бы вы избрать кого-нибудь другого вместо меня?
– Как, – вскричал тот в сердцах, – тебе мало, что ли, такой чести?
– Нет, нет, сир! – ответил Малькольм, рыдая. – Но мне не хотелось бы одному возвращаться в Париж, – это именно то, что требовала от меня графиня Де Гено, для… для…
Он не в состоянии был продолжать далее.
– Да ты с ума сошел! – вскричал Джемс. – Если мадам де Гено и вздумала бы теперь заниматься подобными делами, надеюсь ты не на столько глуп, чтоб поддаться ее влиянию. Нечего и упоминать более об этих глупостях.
Малькольму оставалось только повиноваться. Во время приготовлений в дорогу, он хотел еще раз повидаться с отцом Бенеттом. Вбежав в часовню он увидел, что капеллан собирался начать одно из самых длинных богослужений, а ждать скончания его было невозможно. Волнение его было до того сильно что он не мог вспомнить ни одной молитвы, и, ограничившись земным поклоном, поторопился к себе чтобы король Джемс не заметил его отсутствия.
ГЛАВА IV
Помолвка
Придворные дамы были в страшном волнении. Все ожидали грустной развязки болезни короля. Одна только Екатерина была совершенно спокойна. Мысль о смерти мужа не забредала в ее голову; что же касается ухаживания за ним, то, по ее мнению, это был совершенно лишний труд для королевы. Мать ее тоже никогда не заботилась о здоровье короля Карла, и Екатерина последовала ее примеру.
Окружающие уговаривали ее ехать к мужу, описывая ей опасность его положения, но все советы их падали на каменистую почву, и, наконец, королева Изабелла попросила всех удалиться, предупреждая всех, что дочь ее, в свою очередь, может тоже занемочь.
Но когда поздно вечером сэр Робсарт подъехал ко дворцу, и все встретили его глубоким молчанием, зная, что он ни за что не покинул бы живого короля, холодная бесчувственность Екатерины исчезла. Воображение ее было не на столько сильно, чтобы предчувствовать близость несчастья, но когда она узнала, что муж, по милости которого она пользовалась таким блеском, был отнят у нее, она разразилась страшными криками и потоком слез, и дошла до того, что один вид сэра Луи приводил ее в состояние, близкое к помешательству.
В то время, как пронзительные крики ее и рыдания наполняли воздух, странный голос произнес следующие слова:
– Что? Сын мой, Генрих, умер?.. – и бледный, как видение, со всклокоченными волосами, с блуждающими глазами и бессмысленным взглядом, несчастный король Карл озабоченно вопрошал окружающих: – О, скажите, что я все еще болен! Скажите, что это только ужасный сон! Он, такой храбрый, сильный, веселый, такой добрый к бедному старику! Он, сын мой Генрих – умер… Да этого быть не может! Умирают дряхлые… больные.
Когда же сэр Луи ласково объяснил истину, старик закрыл лицо руками, и шатаясь, вышел из комнаты, повторяя все тем же бессмысленным тоном:
– Сын мой, Генрих! Добрый сын мой, Генрих! Самый ласковый из всех детей моих!
Действительно, ни одного из сыновей своих он не оплакивал так; никто, кроме Генриха, не оказывал бедному помешанному королю столько ласки и внимания. Старик с трудом дотащился до своих покоев, и в течение нескольких дней оставался бесчувственным ко всему, вспоминая только доброго сына своего Генриха. Он едва прикасался к пище, и с каждым днем слабел все более и более.
По придворному этикету Екатерину поместили в отдельную комнату, обитую черным. Множество свечей освещало парадную кровать, где она лежала, окруженная придворными.
Временами нападали на королеву припадки бешенства, она кричала, рыдала, рвала на себе волосы и звала на помощь своего царственного мужа.
Во время этих кризисов трудно было сдержать ее. Мать отказывалась ходить за ней, уверяя, что она, как отец, сходила с ума. Екатерина отталкивала от себя даже самого сэра Робсарта. Одна Эклермонда имела на нее магическое действие: ласковым, нежным голосом, не лишенным стойкости, она, как неразумного младенца, успокаивала беснующуюся. Смерть эта сильно поразила леди Монтегю. В первый раз осознала она, что великий человек может умереть, исчезнуть с лица земли, и она, подобно робкому дитяти, не отставала от Эклермонды, всюду следуя за ней по пятам.
Увы, бедная Эклермонда! Ей самой грозило страшное, неотразимое несчастье. Мысль эта блеснула в голове Алисы, и она воскликнула:
