Хомейни появился в двери как-то неожиданно, без каких-либо предупреждений. Он среднего роста, в светло-коричневой накидке, под ней темная одежда, на голове черный тюрбан. Руки утонули где-то за мантией, то ли в широких рукавах, то ли просто так – за накидкой. Хомейни, выпростав правую руку, сделал ею общий приветственный жест, руку спрятал. Я подошел, поздоровался. «Дед» кивнул и жестом пригласил к одной из стенок сесть. Сели: я слева от него, наш первый секретарь-переводчик Володя Фенопетов со мной рядом и чуть впереди. Еще уселись двое мулл, подполз на коленях третий, какой-то парень на весу держал портативный магнитофон у рта Хомейни.
Хомейни кивал в ответ на мои приветственные слова, но глаза его отражали явную настороженность, выдавали какое-то состояние внутренней мобилизации к чему-то неожиданному. Это меня удивило. За многие годы дипломатической службы и общения с иностранными деятелями, когда встречаешься с ними впервые, я никогда не видел такой настороженной реакции у собеседников. Обычно бывало любопытство, вежливость, приветливость, даже холодность, но чтобы ощущение опасности, тревоги – не было. Значит, подумалось, видимо, это первая у него в жизни встреча с советским представителем, да еще в такой обстановке.
Лицо красивое, с правильными чертами. Особое впечатление производят глаза – глубокие, темные, из-под нависших широких бровей. Какая-то сила исходит от них. Руки не старческие, без синих прожилок, кожа ровная, цвет, как и лица, смугловато-розовый. Все это впечатление я составил, разглядывая в упор Хомейни, во время переводов, которые делал Володя. Хомейни смотрел на него, я – на Хомейни.
Хомейни хорошо отреагировал на приветственные слова, на мысль о том, что для отношений между обеими странами открываются новые благоприятные возможности.
В его высказываниях звучала и благодарность за дружественные чувства к иранской революции и народу, ее совершившему, и удовлетворение тем, что революция не только политическая, но и, как он говорил, и исламская, и гордость за то, что народ, практически безоружный, «кулаком» нанес сокрушительный удар по «одной из великих держав» и преступному режиму, который она поддерживала, и уверенность в том, что новый Иран не допустит никакого вмешательства извне. Шаха по имени он не называл, говорил – «этот человек».
О Советском Союзе Хомейни говорил хорошо: издавна между нашими народами были добрые отношения, ведь у нас самая протяженная граница. Во времена династии Пехлеви наступил холодок, «теперь же мы хотим иметь с вами самые добрые отношения», и я очень хочу, сказал он, «чтобы с вашей страной были не только дружественные отношения, но и искренние отношения».
Когда он говорил, то невольно подумалось: как примирить эти хорошие и правильные слова с тем неблагоприятным, что уже замечается в Иране в отношении нашей страны? Что это – действия вопреки воли и желанию Хомейни, что, он пленник своего окружения или сейчас лукавит?
Со своей стороны, разумеется, поддержал разговор на тему о необходимости добрых отношений, подчеркнул, что наше государство также родилось в огне революции и поэтому мы хорошо понимаем опасения иранского руководства относительно попыток вмешательства извне в иранские дела.
Рассказал о характере наших отношений. Хомейни, оживляясь, вспомнил, что в свое время Иран получил из нашей страны и головки сахара в синей бумаге, и галоши. Я рассказал о нынешней структуре наших торгово-экономических связей с Ираном. Все это произвело, кажется, благоприятное впечатление.
К концу разговора, который продолжался больше часа, аятолла стал явно чувствовать себя свободнее и непринужденнее. На прощание даже улыбнулся и подал руку, чего, как я потом узнал от других да и при дальнейших встречах, он обычно не делает. И вид у него к концу встречи был явно облегченный.
На беседе, оказалось, был внук Хомейни – Хосейн, он был возбужден, в коридоре, взволнованно держа меня за руку, спросил: «Ведь весь этот разговор надо немедленно же, сегодня вечером передать по радио и телевидению!» Я ответил, что вряд ли это нужно, иначе нарушится доверительность обстановки в разговоре.
Вышли на улицу… прямо в толпу. Люди проявляли еще более теплое отношение к нам. Теперь они стремились хотя бы дотронуться рукой до тех, кто уже в этом доме дотрагивался до Хомейни – вождя и имама. Наша машина никак не могла выехать: приехавший позже «мерседес» загородил узкий выезд. Толпа на руках отнесла «мерседес» в сторону. Под приветственные крики Хомейни появился в окне. Мы с трудом выбрались за ворота и далее долго добирались до посольства.
На следующее утро…
На следующее утро в глазетах появилась заметка со ссылкой на Франс Пресс, которое ссылается на одну из газет в Саудовской Аравии, которая (газета) ссылается на лицо, близкое к Хомейни, который ссылается на разговор с Хомейни о том, что Хомейни якобы заявил Советскому Союзу протест против вмешательства (!) Советского Союза в дела Ирана. Ответа Хомейни не получил, и теперь советско-иранские отношения, дескать, в критическом состоянии.
Да, много приходилось слышать лжи, но такой глупой стряпни, явно сочиненной в связи с моей беседой с Хомейни, еще не встречал…
Днем иранское радио, а вечером газеты и телевидение передали сообщение о нашем посещении Хомейни и почти полностью привели все его хорошие высказывания. Все это вызвало, конечно, сенсацию в дипломатических и журналистских кругах. В посольстве непрерывно звонили телефоны…
В этот же вечер иранское телевидение показало «Броненосец «Потемкин».
В общем, иранский народ узнал о том, что отношения между обеими странами должны быть добрыми – так думает и аятолла, и Советский Союз.
А 1 марта 1979 года Хомейни отбыл в главный религиозный центр страны – Кум. Своим представителем в Тегеране он назначил самого популярного политико-религиозного деятеля Телегани.
До того времени, когда Хомейни вовсе перестал принимать иностранных послов, – до сердечного приступа – я беседовал с ним еще раз пять-шесть. Тогда он находился в Куме. Однако случился сердечный приступ, его лечили в Тегеране, где он потом и остался жить в домике, примыкающем к небольшой мечети на севере города, неподалеку, между прочим, от Ниаваранского дворца – бывшей резиденции шаха.
Нам приходилось за 150 км от Тегерана ехать в Кум. Выезжали загодя, так как дорога часто бывала забита транспортом, а в самом Куме тем более.
При въезде на центральную площадь Кума, когда впереди разворачивалась панорама золоченых куполов знаменитых кумских мечетей, мы сворачивали вправо, ехали вдоль небольшой речки, затем перебирались налево через мост на другую сторону. Там – простенькие, одноэтажные дома той прослойки иранского общества, которую можно назвать ниже средней. В одном из кварталов – небольшая узкая улочка, выходящая на пустырь перед речушкой. Второй дом с угла – одноэтажный – резиденция Хомейни. Через дорогу в нескольких домиках нечто вроде канцелярии, «отстойник» для посетителей, их потом проводят через улочку в дом, где Хомейни. На пустыре, улочке – вечные тысячи людей, жаждущих увидеть имама, умилиться при взгляде на него. По одеждам и лицам видно – люди прибывают из различных мест страны…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
