– Водяные-то вон они, под боком считай, соседи, – рассуждала Путенина жена, бабка Вередица. – Вон, Волхову каждую Купалу невесту отдают. Но где Киев-то этот, есть ли он на свете, или баек нам наплел кощунник полянский!
В большинстве ладожане, правда, верили в существование Киева, но отдавать туда замуж дочерей жаждали далеко не все. Годолюба, жена Творинега, решительно отказалась и мужу запретила даже думать об этом.
– Да чтобы я мою Оленюшку или Буденьку этим навьям отдала! – кричала она, когда Творинег вернулся от Домагостя. – Чтобы я дочерей моих родимых на серебро или золото променяла! И сами они сгинут там, и нас всех с собой погубят! Даже думать не смей! Деды наши и прадеды такого не заповедали, чтобы дочерей на Тот Свет замуж отдавать!
Творинег только и мог, что развести руками. В деле замужества дочерей решающее слово по обычаю остается за матерью. Сам он не думал, что полянская земля и впрямь на Том Свете, но во многом жена была права. Отдать дочерей на Днепр – почти то же самое, что положить на краду. И не увидишь их никогда больше, и внучков не понянчишь, да и дойдут ли вести – неведомо. Это не на Ильмерь отдать, не в Плесков или Изборск – из этих мест, бывало, приезжали за знатными невестами «далекие» женихи.
– Вижу я, отец, что Белотур-то на наших девок глаз положил, – говорила Милорада мужу, когда гости разошлись.
– Коли мы не отдадим – Вышенька своих отдаст. А ты сама подумай, что тогда будет. Меха на Греческое море пойдут не наши, а Вышенькины. Серебро не мы, а Вышенька будет неводом частым грести. А там еще раздухарится и ратью на нас пойдет. Будто не знаешь, что он спит и видит себя новым князем словенским? Не зря он сыну невесту не где-нибудь высватал, а в Плескове самом. Мы от Гостивита род ведем, и он ведет. Но у него теперь есть родич-князь, а у нас нету.
– Ну, князь Судила-то и нам вот-вот родичем станет, – напомнила Милорада.
– Да станет ли еще? Что Дивлянка с Вольгой круги водит – это дело молодое. Я тоже, бывало, много с кем на Купале яйцами перекидывался. Сам князь Судила себе жену из-за моря привез, может, и Вольге там же приглядеть хочет. Или приглядел уже. А главное, если Вышенька и с полянским князем породнится, то пропало все наше дело. Объявит он себя князем словенским и нас еще заставит дань себе платить. И заплатим, потому как мимо него нам с полянами не торговать. А будет полянский князь нашим родичем – и мы еще в князья выйдем, потому как Вышенька без нас своих куниц грекам не продаст, пусть хоть подавится ими. А ты-то что думаешь, мать? – спросил он, помолчав. – Девки твои, тебе решать.
– Схожу-ка я к камушку белому, поговорю с матерями старыми, – с вздохом ответила Милорада. – Ведь девки свои, родные, жалко их.
Но прежде чем она сходила к белому камню, ей привелось еще раз поговорить с Белотуром. С глазу на глаз он был более откровенен и признался, что присматривал невест для своего брата среди знатных дев всех племен, мимо которых лежал его путь. Девок на свете много, и невесту, как и меха, можно было найти и у радимичей, и у кривичей, не говоря уж об ильмерских словенах. Но ему хотелось добраться до края земли, каковым в представлении полян была Ладога, последнее поселение словен перед Варяжским морем. Очутившись здесь, он ощущал себя волхвом из сказаний, забравшимся на небо по бобовому стеблю или спустившимся в Навь через дыру в земле. И то ли повлияло на него сознание, что дальше ехать некуда, то ли правда дочери Домагостя оказались красивее всех прочих девиц знатных родов, но Милораде Белотур признался, что именно подобного чуда он и ожидал от такого загадочного и далекого места, как Ладога.
– Видно, самой богиней Ладой эта земля благословлена и в ее честь названа, – говорил он, – если таких красавиц рождает, и живут они тут, как Солнцевы Девы за небокраем. И если дочери твои, хозяйка, по матери из старшего здешнего рода, а по отцу от словенских князей, то иных искать – только черевья даром топтать! Если будет на то ваша воля, к вам и посватаемся!
Назавтра к вечеру ладожская старейшина снова собралась к Домагостю. Иные привели своих дочерей-невест, стремясь показать, что и у них есть что предложить. И хотя ладожская земля породила немало красивых девушек-рукодельниц, даже вредный Честомил, упрямый и несговорчивый Творинег или ехидный дед Путеня не могли отрицать, что обе старшие дочери Домагостя и Милорады красотой и статью превосходят всех.
Теперь Белотур уже прямо объявил о том, что от имени своего брата князя Аскольда сватается к дочери Домагостя Витонежича, старейшины и воеводы ладожского. К которой дочери – он не уточнял, подразумевая, что родители сами решат, какую отдать.
– Ходила я ныне к камешку белому, говорила с матерями земли нашей ладожской, – отвечала Милорада. – И сказали мне матери старые: судьба дочерям моим – ехать далеко, за леса дремучие, за горы высокие, за реки быстрые. Суждено из черева дочери моей прорасти дереву высокому, цветами и листьями украшенному, и под ветвями дерева того многие земли и племена укрываться будут. Выходит так, что обе мои дочери могут киевскими княгинями стать. Но двух отдать – много будет, а значит, какую отдадим, ту боги и благословят. И потому, хоть и болит мое сердце материнское, против воли богов не пойду я. Отдадим мы роду вашему, Белотур Гудимович, и брату твоему Аскольду Дировичу нашу дочь в жены.
– Ой, спасибо тебе, матушка! – Обрадованный Белотур вскочил и низко поклонился. Он выглядел таким довольным, будто не для брата, а для себя высватал знатную и красивую невесту с самого края земли. – Которую же отдаете?
– Младшая наша еще и в пору не вошла. Середняя наша… молода еще. – Домагость глянул на Дивляну, а потом на Вольгу, который, переменившись в лице, впился в него горящим напряженным взором и даже подался вперед. – Да старшей больше пристало первой из гнезда родительского вылетать, свое гнездо свивать.
Он посмотрел на Яромилу. Чинно сложив руки на коленях, она сидела подле матери, нарядная, спокойная и уверенная, как всегда. В белой девичьей рубахе, с тонким красным пояском, с косой цвета червонного золота, она была точь-в-точь как дева из сказания, со звездой во лбу и месяцем на затылке. Белотур с удовольствием оглядел ее: сладкая красавица, будто медом облита, такую не стыдно привезти в жены князю из-за тридевяти земель. Не скажут люди, что напрасно съездил…
Милорада в знак согласия наклонила голову. Ее тревожили сомнения, стоит ли отпускать в такую даль старшую дочь, прямую наследницу древнего благословения, но пророчество, данное ей, обещало столь великую и славную судьбу, что достойна его была именно Яромила.
