– Ну, что скажешь? – Домагость взял ее за руку.
Он принял решение, но ему все-таки хотелось знать, что об этом думает его дочь.
– Я ведь понимаю, дочка, что страшно тебе, – продолжал он. – Ты знаешь, что с серебром совсем плохо нынче. Раньше по одной куне за шеляг давали, а теперь уж по две просят. Если дальше так пойдет, то забудем, какое оно, серебро это, и останемся со своими кунами… Да что мы, чудины, что ли? А через полянскую землю и шелка, и самиты покупать можно, и паволоки, и серебро, и золото, и узорочья разные, и вина. Да чего только ни купишь! От Киева туда прямая дорога. Будем сами, без варягов, туда куниц и меды возить, на серебро и шелка менять. Разбогатеем, город построим, как в Любше, чтобы никакие находники нам не страшны были. Понимаешь, сколько всего от тебя зависит? Да и тебе хорошо – княгиней станешь. Князь – это ведь тебе не банная затычка, жених знатный! Род твой того достоин, ждут тебя почет и уважение. Вон, мать нагадала, что пойдет от тебя могучий род и многие земли ему будут подвластны.
Дивляна молчала и почти не слушала, что он говорит, до ее сознания ничего из его слов не доходило. Она понимала только одно: отец даже не упоминает о Вольге, не берет его в расчет, будто никакого плесковского княжича век здесь не бывало… Да и почему он должен с ним считаться? Она будто шла по льду, а потом лед вдруг растаял под ногами – и она рухнула в воду. Ведь что ее связывает с Вольгой в глазах старших? Да ничего! Круги водили на Купалу, экое дело большое! Где сваты, вено, сговор, подарки, ряд между родами? Ничего не было! Она намечтала себе невесть что… а отцу не до ее мечтаний, у него свой расчет. Он уговаривает ее выйти за Аскольда, будто ничего не знает о ее желаниях, и дает понять, что ничего другого как бы и нет. Но даже если бы и не Вольга, с тем же успехом отец мог уговаривать ее ехать на Тот Свет, чтобы там стать женой Кощея. Неведомая полянская земля в представлении Дивляны была ничуть не более близкой и понятной, чем Закрадье.
Вот так же, наверное, ее предки-любошичи уговаривали невест Волхова. Пойди, дескать, в омут, а не то прогневается Волхов-батюшка, рыбы не даст, лодьи потопит… И ведь шли! Но Дивляна не хотела. Благословения старшего рода нет на ней, оно все досталось Яромиле. А она, Дивляна, обычная простая девушка, ей не по плечу честь жертвовать собой, и потому она заслуживает простого человеческого счастья!
– Ну, пойдем к людям. – Домагость встал. – Собрались уже, чай.
К ней поднялась Милорада и повела вниз. Обручение назначили на завтра, чтобы успеть собрать как можно больше старейшины из окрестностей – из Вал-города, Дубовика, Вельсов, – но сегодня приехавшим показывали невесту, чтобы они могли убедиться, что получат настоящий «товар». Что там говорилось, Дивляна почти не слышала. Что до самих полян, то Белотур от замены не выказал никакого неудовольствия и Дивляне улыбался так же радостно и приветливо, как прежде Яромиле. Уж наградили боги Домагостя дочерями – какую ни возьми, одно загляденье!
Хорошо, что от нее самой сейчас ничего не требовалось, – она была как во сне и не смогла бы ни слова путного вымолвить. В мыслях ее все смешалось – она походила на человека, внезапно разбуженного посреди яркого, захватывающего, счастливого сна и не способного сразу сообразить, где он находится на самом деле и что с ним. На домочадцев, родных и гостей Дивляна смотрела, будто оцепенев, и казалось, что ее и всех этих людей разделяет непроницаемая стена. И этот полянин Белотур, что улыбается ей так приветливо и радостно, будто брат родной, не понимает, что его дружба несет ей горе горькое. Они все не понимают ее, а она не в силах им что-то объяснить, не имеет права, потому что правда как раз на их стороне. Отец распоряжается дочерями, исходя из надобностей рода в целом. А она дала себе слишком много воли… С детства Домагость бывал неизменно мягок и ласков с дочерями, позволял им почти все, чего им хотелось, и она уже думала, что так будет всегда и во всем. Она привыкла к мысли, что ее не выдадут замуж насильно, и сделала свой выбор… Словно дети, они с Вольгой играли «в жениха и невесту»… и заигрались…
Но вот игры кончились. В настоящей жизни судьба ее оставалась в руках родителей, которые решили по-своему. Даже сумей Дивляна справиться с потрясением, она не посмела бы ни упрекнуть отца, ни пожаловаться – он был в своем праве, и полной дуростью было с ее стороны думать как-то иначе!
Наконец Дивляне позволили уйти. Она вышла в сени и там привалилась к бревенчатой стене, крепко закусив губу, чтобы не разреветься. Радужное сияние, в котором она жила последние месяцы и которое не смог погасить даже набег Игволодовой дружины, все быстрее меркло. На нее наступала тьма, плотнее смыкаясь вокруг. Мечты исчезли, первый же порыв ветра развеял их, будто дым от гаснущего костерка. До нее доходило: все это правда. Ее собираются выдать за какого-то полянского князя, в такую даль, куда ворон костей не заносил, и никому нет дела до Вольги!
Дверь истобки открылась, показалась мать. Несмотря на самый торжественный убор и обилие украшений, вид у нее был такой усталый, точно она не на пиру сидела, а деревья валила. Вместе с ней вырвался шум застолья, гудение голосов, смех, потом дверь стукнула и звуки снова стали глухими.
– Ступай наверх, – сказала Милорада, которая вышла посмотреть, что невеста будет делать. – А то уж больно вид у тебя нерадостный. Словно не за князя тебя выдают, а за медведя лесного.
– Да мне что Аскольд, что медведь! – Дивляна в отчаянии бросила на нее страдающий взгляд. – Я Вольге обещалась! И отец ему почти что обещал! Вот узнают поляне, что вы для них невесту от жениха отнимаете…
Дивляна с рождения отличалась легким нравом, договориться с ней не стоило труда, и ее теперешние своеволие и озлобленность удивили Милораду.
– Не глупи! – ответила хозяйка, нахмурившись. – Какая ты ему невеста! Мы тебя из рода не отпускали, князь Судислав тебя в род не принимал. И я не дура, понимаю, какие вы с Вольгой на Купалу круги водили, да на то она и Купала, так богами положено. Одно дело – Купала, а замуж идти – совсем другое.
– Другое! Я Вольгу люблю, я его невеста и за другого не пойду, пока он жив.
– Смотри! – Мать прищурилась. – От живого жениха, говоришь, за другого не пойдешь? А от мертвого? Не хочешь, чтобы дело миром сладилось – отца и братьев воевать толкаешь? У нас вон сколько мужчин, да свояки еще, да и киевские помогут. А во Плескове их всего двое: князь Судила да сам Вольга. За нами будет верх, только ты и Вольгу в могилу загонишь, и из родичей еще кого-нибудь. Мало тебе Свеньши с Турякой! Хочешь и остальных Марене отдать?
Дивляна не ответила, закрыв лицо руками и жмурясь, как от боли. Мать пригрозила ей настоящей войной. Если она не откажется от Вольги, пока он жив, его сделают мертвым. Неужели ради союза с полянами Ладога пойдет на войну с Плесковом? А вдруг?
