Читаем без скачивания Готический ангел - Екатерина Лесина

– И то верно.

Никанор Андреевич отряхнул ладони, обтер их полотенчиком и, вытянувши из шкафа шуфляду[2], принялся перебирать содержимое.

– Базилик… мята… полынь? К чему она тут? Укроп сушеный, шафран… перец… какой, однако, беспорядок. Да, Егор Емельянович, хотелось бы по иному поводу словом перемолвиться. Вопрос деликатный-с, весьма деликатный-с… по поводу духовной дядиной. – Ухвативши двумя пальцами грязного вида мешочек, Никанор Андреевич осторожно поднес его к носу, понюхал, скривился и отставил в сторону. – Лимонник, дурная трава… так вот, касаемо вопроса моего-с, дядя, сколь полагаю, осознавал некоторую неоднозначность вопроса законнорожденности его с Натальей Григорьевной сына, который теперь оказался на моем попечении…

Белые костлявые пальчики ижицынского племянника шустро ворошили травы, разворачивая кулечки, щупая содержимое, отламывая, разминая, наполняя опустевшую и холодную кухню смесью резких ароматов.

– Дядя все имущество свое мальчику завещал. – На лице Никанора Андреевича не отражалось ничего, кроме крайней внимательности, как будто он был премного увлечен именно перебиранием трав и ничем иным. – Не могу не оценить поступка столь разумного, но в то же время снова возникает некоторая неоднозначность.

– Какая же? – Шумский оперся на массивный стол, словно бы разделявший кухню напополам. Стол был новый, видать, специально для дому на заказ сделанный, черное дерево блестело, кое-где, правда, блеск этот поистратился, повывелся пятнами да царапинами, ну да все одно красивая вещь. Солидная.

– А то, что Олег Савельевич, изволю заметить, юн и к решению имущественных вопросов не способен совершенно. Оставь дела управляющему, так он вмиг растратит-с. Опекунство же мое позволит избежать подобного расклада… Так хотел вот у вас совета испросить-с по поводу опекунства, на которое желаю бумаги составить, чтоб по закону-с все. Не порекомендуете ли мне человека доверенного, и чтоб со связями? Я готов за работу вознаградить, в разумных пределах-с… да, в разумных.

Он поднялся с пола, подхвативши веник, смел в кучу раскрошенные травы, собрал на совок и, отворив заслонку, высыпал в черное печное нутро.

– Не люблю, знаете ли, беспорядка-с. А что до ребенка-с, то я – человек разумный-с, как успели убедиться, подрастет – учиться отправлю… прослежу за тем, чтоб дурная дядина наследственность компенсировалась, – Никанор Андреевич ввернул напоследок незнакомое слово. – И хватка деловая у меня есть-с… так что окажите милость, поспособствуйте-с.

Ижицын С.Д. Дневник

Я счастлив. Я абсолютно счастливый человек, тянет воскликнуть: «Остановись, мгновенье!»

Матвей

– Юльку? Ну знаю, а что? – Милочка попыталась надуть пузырь, а когда не вышло, выплюнула комок жевательной резинки на ладонь и прилепила под стол. – Мамашка моя говорит, что она из дому сбежала, правда, что ли?

– Правда.

– Круто! Не, ну в натуре круто, конечно, наши говорили, что Юлька с головой не дружит, но чтоб так… ва-аще!

– Вообще-то она нашлась, и сейчас пребывает в больнице, в реанимационном отделении. – Насчет реанимации Матвей приврал, но Милочке понравилось.

– Отпад! Как Машка, да? Вот круто, не, вы не думайте, что я одобряю, мамашка моя говорит, что полным психом быть надо, чтоб вены себе полосовать, но ведь отпадно же!

– Что отпадно?

А Милочка-то на мать похожа, на ту Ольгу Викторовну, которая существовала лет этак двадцать назад, в виде Оленьки или Олюшки, веселая и свободная от гнета отчества, положения и необходимости соответствовать. Круглое личико с полными щечками, губки бантиком, бровки ровными дужками, глаза чуть навыкате, отчего кажется, что Милочка чем-то постоянно удивлена, и накрученные тугими локонами волосы.

Ольга Викторовна долго не соглашалась на этот разговор, да и сама Милочка к идее беседы отнеслась без энтузиазма. Она уходить собиралась и теперь то и дело поглядывала на часы, то на те, что на стене, крупные, круглые, в блестящем корпусе, то на другие, болтавшиеся на тонком Милочкином запястье, но тоже блестящие.

– Все, – заявила Милочка, картинно забрасывая ногу на ногу, серебряные сапожки блеснули налепленными на голенище стразами. – Решиться, вот так, чтоб раз – и всех послать, иногда и мне хочется. А то зудят, зудят… будто они в жизни много понимают. Мамаша моя вон даму из себя корячит, а сама под шанелевский костюм панталоны с начесом напяливает! Нет, ну прикинь, чтоб вот сверху Шанель, а там – панталоны с начесом! И она меня жизни учит!

Милочка возмущалась искренне и громко, ласково поглаживая при этом серебристую, в цвет сапожек сумочку, на боках которой яркими стекляшками переливались стразы.

– И Юльку тоже вечно учили, только она не больно-то слушалась, а когда классуха совсем доставать начинала, то возьмет, уши плеером заткнет и тащится. А на замечания в дневнике вообще насрать, я вот так не могла, – Милочка вздохнула. – Только в последнее время она совсем психованной стала.

– И как это проявлялось? – Матвей поерзал, широкое мягкое кресло на вид выглядело куда более удобным, чем было на самом деле, но, кроме него, садиться в комнате было не на что – Милочкина кровать, полуупрятанная под грудой разноцветного шмотья, не в счет.

– Ой, ну да в глупостях всяких, я с ней заговариваю, а она вроде и не слышит, а потом отвечает невпопад и вздыхает постоянно. Да и вообще, чего прицепились, не знаю я ничего! Я, между прочим, опаздываю!

– На свидание?

– Да! А что, нельзя?! – тщательно выщипанные брови прыгнули вверх.

– Нет, отчего же, можно. С кем свидание? С тем, кто тебе письма писал?

– Мамашка растрындела, значит. Вот кто ее просил по моим вещам шариться? Имею я право на личную жизнь или нет, а?

– Пожалуйста, расскажи мне о письмах. Это очень важно. От этого зависит Юлина жизнь, и может, не только ее. – Матвей постарался говорить максимально искренне, порой у него очень хорошо получалось изображать искренность. Наверное, и сейчас вышло, Милочка успокоилась, щелкнула сумочкой, доставая сигареты, и заявила:

– В общем, так. Вы мамашке скажете, что это вы дымили, а я вам про письма. Идет?

– Идет.

– Ну, короче, мы с этим типом на форуме познакомились, местный, городской наш, тусовка-то своя большей частью, все друг друга знают, он редко появлялся… даже не знаю, как языками зацепились, но болтать с ним прикольно было, потом по аське переписываться начали, тоже вроде ничего, вежливый, но с прибабахом.

– Каким?

Милочка вытянула из пачки сигарету и, прикурив, заявила:

– Покойником себя считает. Причем в натуре так, типа, в девятьсот пятом… или шестом, ну где-то так, его на дуэли пристрелили. История – отпадная, натуральное кино. Короче, его девушка, которую он, типа, любил и жениться хотел, за другого выскочила, а у этого другого уже жена была, но ненормальная, и он ее взаперти держал, втайне от всех. А этот, Дух, ник у него такой – Дух, – пояснила Милочка, затягиваясь, – Дух узнал про жену и бежать со своей любимой хотел, а муж ейный про все узнал и убил. И тогда Дух, чтоб отомстить, его на дуэль вызвал…

История выглядела знакомой, до того знакомой, что по хребту побежали мурашки.

– А имя помните?

– Имя? Духа, что ли? Ну он говорил, только я не запомнила. – Милочка выпустила изо рта синее облачко сигаретного дыма. – На кой он мне сдался-то, с именем? Я ж не психованная, я ж встречаться с ним не собиралась… так, побазарить, конечно, в прикол, но по натуре, кто ж его знает, вдруг маньяк.

Повернув часики, она поглядела на усыпанный камушками циферблат, нахмурилась, точь-в-точь как Ольга Викторовна, раздумывавшая над Матвеевой просьбой о беседе с ее драгоценной дочерью, и, поджавши накрашенные губки, заметила:

– За между прочим, я тут с вами время теряю. У меня свидание…

– Про письма еще расскажи, и свободна.

– Свободна? Да вы прав не имеете меня задерживать, и вообще, письма – это так, прикол очередной, я ж не просила их мне слать, я вообще такого, если знать хотите, не понимаю. Ну дурь же полнющая. Бред укуренный.

– В письмах? – уточнил Матвей.

– А то где же, я как первое прочитала, так сразу поняла, что Дух точно не в себе. – Милочка стряхнула пепел в свернутую кулечком десятирублевку. – Там же ни черта не понятно, чего и зачем… хотя прикольно, если почитать. Только давно уже ничего не приходило, наверное, мамашка пасет и забирает. – Милочка вздохнула, потушила сигарету о подошву сапожка и, спрятав окурок в тот же кулек из купюры, поднялась.

– Ну так чего, все или как? Витек, он ждать не станет, понтоватый больно… хотя, наверное, если не дождется, то фиг с ним, чего я бегать должна? Я тоже, может быть, гордая. Или как?

– Спасибо за помощь. – С мягкого, просевшего под Матвеевым весом кресла подыматься было тяжеловато, поясницу кольнуло так резко, точно иглой. Ну все, точно просквозило, и где? Берегся же.