Читаем без скачивания Готический ангел - Екатерина Лесина

– Ну так чего, все или как? Витек, он ждать не станет, понтоватый больно… хотя, наверное, если не дождется, то фиг с ним, чего я бегать должна? Я тоже, может быть, гордая. Или как?

– Спасибо за помощь. – С мягкого, просевшего под Матвеевым весом кресла подыматься было тяжеловато, поясницу кольнуло так резко, точно иглой. Ну все, точно просквозило, и где? Берегся же.

– Чего за спину держитесь? – полюбопытствовала Милочка. – Вообще вы вправду детектив? Частный? Как в кино?

– Вправду. – Матвей осторожно распрямился, потянулся. Может, повезет и обойдется без приступа?

– Прикольно… только ж детективы, они не болеют. Даже если старые.

– Это потому что в кино.

Ольга Викторовна караулила у дверей Милочкиной комнаты, потянула носом, нахмурилась, да так, что подбородки поднялись, обвислые щеки налились багрянцем, а выщипанные, подкрашенные брови вытянулись в одну ровную линию.

– Вы курили! Приличный человек и курили при ребенке!

– Прошу прощения…

– Я Левушке все расскажу! Пусть Левушка знает! Пусть примет меры…

Милочка громко фыркнула и заспешила к выходу.

– Мила! Пальто одень! И шапку! Мила, ты меня слышишь?!

В палате вкусно пахло чистотой, апельсинами и лекарствами, сочетание знакомое и успокаивающее, уютное.

– Вы девочку не утомляйте, – попросила кругленькая полненькая медсестра в зеленой форме. А раньше белую носили, она как-то приятнее смотрелась. – Давид Петрович, если узнает, рассердится. А правда, что она сутки на кладбище, в склепе просидела?

В серых глазах блестело любопытство.

– Правда.

– Какой ужас! – медсестричка поежилась. – Просто кошмар!

Кошмар, а еще удивительное везение. Живая и вполне в состоянии говорить, правда, пришла она в это состояние не сразу, но оно и к лучшему, теперь, после разговора с Милочкой, Матвей хотя бы представлял, какие вопросы задавать.

– Чего надо? – Девочка сидела на кровати, скинув одеяло на пол. – Валите отсюда.

Она не выглядела больной, во всяком случае, настолько, как вчера. Бледная, конечно, и черные, в синеватый отлив волосы лишь подчеркивали эту бледность. Растрепанная, с блестящими злыми глазами и красными пятнами на щеках, она была почти красивой.

– Матвей Курицын. – Матвей придвинул стул к кровати. – Я вот делом одним занимаюсь, о самоубийстве твоей… ну не совсем одноклассницы, она-то постарше на год. Или на два?

– Если про Машку, то на два. – Юлька, потянувшись за одеялом, накинула его на ноги. – Но я ее почти не знала.

– А мы не о ней поговорим, мы о тебе.

Юлька

Говорить о ней? С этим типом? Не хочет она говорить вообще ни с кем. В голове гудело, и гул перекатывался от левого виска к правому, а потом наоборот, и будто даже волосы шевелились оттого, что он по черепу ударял. А в горле сушь полная, но бутылка с водой в тумбочке стоит, попробуй-ка дотянись. Вдруг, если наклонишься, упадешь? Гул перевесит?

Матвей Курицын. Прикольно. И сам он ничего вроде, забавный, Анжелке бы понравился.

Анжелка сказала, что Кляксу ветеринару показали, тот обещался глаза вылечить, и уши больные тоже, и пневмонию. У Юльки тоже пневмония, на фоне переохлаждения, и поэтому в голове гудит.

– Скажи, Юля… Можно, я буду просто по имени? – Матвей Курицын, отвернувшись, повесил на спинку стула шарф, длинный, вязанный из толстых красных ниток, какие Верка обычно любит, а перчатки и шапку на колени положил, объяснив: – Пакетика нету, а если в рукав совать, то вывалятся.

Юлька кивнула, хотя не очень понимала, о чем речь. Наверное, о кладбище спрашивать будет, но она мало что помнила, вроде как за молоком идти хотела для Кляксы, но светило солнышко и было жарко, а лед на камнях не таял, но все равно было жарко. Она заснула, а проснулась здесь, в больнице, и Верка плакала, и Анжелка плакала, а отец не приехал.

– С тобой все нормально? Может, врача позвать? – участливо поинтересовался Матвей и волосы руками пригладил, совсем как физик, только у физика лысина на полбашки.

– Не надо врача. Воды дайте, там, в тумбочке, внизу.

Он подал, и бутылку открыл, и в стакан налил, и не лез с вопросами, пока Юлька пила. Наверное, видел, что она нарочно долго пьет, но ждал.

А отец не приехал, все говорят, что Юлька чуть не умерла, а ему, значит, все равно. Плевать на Юльку, поэтому и не приехал. И не приедет уже. Никогда.

– У меня всего пара вопросов. Я постараюсь быстро. Ты переписывалась с человеком, у которого имя… ник – Дух?

– Он не человек. – Выпитая вода булькала в желудке, и гул притих, зато стало совсем-совсем жарко, как на кладбище. И еще очень обидно.

– А кто?

– Дух. Он умер. Давно. И ему одиноко.

Матвей слушал, у него глаза красивые, темные и ресницы длинные, изогнутые вверх. Матвей внимательный. Ему можно рассказать. Наверное.

– Его обманули. Он любил, а его бросили. Нельзя ведь бросать того, кого любишь, это нехорошо… я вот никогда бы не бросила. А она ушла, забыла, и люди тоже, никто не приходил… – Мысли ускользали, терялись в гудящей голове, снова захотелось пить.

– И ты к нему пошла?

– Нет. Не к нему. Просто. Я не хочу в интернат. А Витька классухе нажаловался бы… та отцу. Ему я не нужна, а Духу наоборот. Дух со мной разговаривал… ему плохо одному, и мне тоже.

Голова совсем закружилась, комната поплыла, особенно окно, сине-серое с желтыми пятнами деревьев за ним, пятна становятся то больше, то меньше, свиваясь спиралями, от которых гул в голове становится вовсе невыносимым.

– Ты ложись, ложись. – У Матвея очень холодные руки, и стены в склепе тоже холодные, а Юльке жарко. Но лед не тает, она точно запомнила серебристую корочку на камне. А лечь нужно, когда лежишь, то дышать легче и не так жарко.

Жарко. Матвей натянул одеяло, оно тяжелое, душное.

– Я сейчас врача позову.

Не надо врача, никого не надо, поспать бы спокойно, и чтобы розовый-розовый сон привиделся, такой сладкий, с запахом Анжелкиных духов.

– Как его зовут? Духа? Ты знаешь?

Конечно. Разве можно не знать имени человека, которого любишь?

– Сергей. Ольховский Сергей… А зачем он вам? У него и могилы нет… я искала, но ее нет… потому что никто не приходил. Забыли. А я не забуду, я не брошу.

Скрип двери и половиц, холодная рука на лбу, бормотание, которое смешивается с гулом, и не разобрать, о чем говорят, и не хочется разбирать. Спать. Сон сахарной ватой липнет к пальцам, слизать, попробовать на вкус, поймать исчезающую каплю горечи… одиночества…

У одиночества вкус ежевики. Она помнит, она знает.

Она никогда никого не бросит.

Ангел пропал. Я не могу сказать, когда это случилось, ибо дни сплетались друг с другом в одно бесконечное счастье, которое, казалось бы, существовало всегда, но я по глупости своей попросту не замечала.

Та нечаянная встреча на кладбище будто повернула время вспять. Правда, теперь, кроме Савушки, есть еще и Олеженька, оттого счастья словно бы стало больше, до того, что оно застило все вокруг, расцвечивая привычное Прасковьино ворчание яркими солнечными пятнами, и хмурое лицо Ольховского разглаживало, делало мягче, участливей. А Василина и вовсе виделась мне этаким волшебным рождественским шаром из ярко-синего – уж не знаю, отчего непременно синего, – стекла. Я как-то сказала ей об этом, Василина засмеялась, звонко, мелко, будто монетки на столе рассыпали, и Олеженька засмеялся, беззубо и радостно, в то мгновенье счастье стало абсолютным.

Оно долго длилось, расцветало белыми апрельскими подснежниками, ароматами майской черемухи, июньскими гроздьями лиловой сирени, плотными, скользкими и пахучими до того, что голова шла кругом. Июльским жаром и августовским белым наливом, круглобоким, с тонкою кожурой, сквозь которую просвечивало полное соков нутро и даже будто бы темные зернышки косточек.

Однажды мы выехали в ночное. Поначалу Осип и был недоволен, но он как-то быстро исчез, сроднившись с ночью, кострами и тенями, а мы с Савушкой сидели. Кажется, говорили о чем-то, но о чем – разве теперь упомнишь? Да и какая разница. Луг стлался черным отраженьем неба, пахло травами и медом, свежим хлебом, лошадьми и летом, жарким, ярким и излетным, таким, которое вот-вот обернется осенними дождями.

А спустя три дня, аккурат на сентябрь, я заметила, что пропал ангел.

– Ангел-то? – Прасковья на вопрос нахмурилась, набычилась обидой, готовой вот-вот выплеснуться в жестоких словах. – Не брала я! Вот вам крест, Наталья Григорьевна, не брала!

Крестилась она широко, с размахом, и губы дрожали, и глаза блестели, нет, ругаться не будет, скорее уж расплачется. Неужто полагает, что я на нее подумала?

Но на кого тогда? Не сам же исчез. Стоял на столике, у окна, между зеркальцем, шкатулочкой резною, гребнем да прочими близкими мне пустяками. Но гребень есть, и в шкатулке переливаются на солнце камни, не дорогие – те у Савушки в сейфе железном, – а простенькие, каждодневные, и зеркальце вон, ловит солнечный свет, пускает зайчиков по потолку.