креслом одновременно и нам приходится разделиться. К двери палаты он подъезжает, когда меня уже переложили на больничную кровать. Он в нетерпении крутит колеса туда сюда, в ожидании когда каталку вывезут и ему можно будет уже заехать.
Он едва дожидается, когда освободится дверной проем, вкатывается, запирая за собой дверь. Его глаза светятся, но это всего лишь влага, наполняющая глаза. Нет. Он не плачет. Мужики ведь не плачут. Просто соринка.
— Ты опять сбежал из своего отделения? — ставлю ему в укор, но строгость в голос не получается пустить.
— У меня жизненно важная причина.
Я смотрю как он медленно подкатывает колеса, не решаясь сразу приблизиться.
— Как там пузожитель? Дай хоть поздороваться, — говорит он внезапно севшим голосом.
Не могу ему отказать в такой малости. Делаю приглашающий жест, но совсем не ожидаю того, что он сделает в следующую минуту.
Он приближается к моей кровати. Обнимает осторожно. Утыкается в живот лицом и шепчет:
— Приве-ет, малыш. Я так соскучился.
От его нежных, обнимающих рук и искренних слов, слезы подкатывают к глазам. Я смотрю в потолок стараясь не моргать, ведь тогда вся накопившаяся влага скатится по щекам.
— Я был неправ, я признаю свою ошибку, прости меня, пожалуйста, — шепчет в живот словно хочет просить прощения не только у меня, но и у малыша тоже.
Мы лежим так несколько минут. Я боюсь шевелиться и развеять этот момент. Пальчики покалывает, так хочется коснуться его.
Все же не выдерживаю, поднимаю руку и провожу по его волосам. Мягкие и жесткие одновременно.
Радим поднимает на меня взгляд покрасневших глаз.
— Ты же простишь меня? Вы оба?
Строго смотрю на него, пытаясь хмурить брови, но скорее всего у меня ничего не получается. Трудно быть камнем, когда на тебя смотрят его жалобные глаза.
48
— Для начала, хочу знать, что с той девушкой, Ликой?
— Ну зачем, Мариш? — вздыхает Радим. — Я не хочу заставлять тебя переживать все это снова. Я говорил с твоим лечащим врачом, он запретил как-либо волновать тебя.
— Я хочу знать. — упрямо повторяю, в каком-то мазохистком желании закрыть гештальт. — Я не буду волноваться, обещаю.
Смотрит на меня пристально, читая настойчивость в моих глазах.
— Ну хорошо, — сдается он, вздыхает, снова целует мои пальчики и через минутную паузу начинает рассказ, не выпуская моей руки из своей, легко поглаживая пальцы.
— Это странная история. Лика у нас работала давно. К ее работе пререканий никогда не было, все делала четко и по плану. Но был у нее один недостаток. Она всегда много внимания уделяла мужчинам, коллегам. Наша компания не ведет строгую политику харрасмента и это не напрягало до поры до времени. Пока…
— Пока что? — Не выдерживаю не намеренной паузы.
— Пока она не предъявила свою беременность, якобы моим ребенком.
— А были основания считать его твоим? — все же уточняю, боясь обжечься его ответом.
— Мариш, я не хочу ранить тебя, — он перебирает мои пальчики, на удивление это действие немного помогает расслабится. — ребенок не мой, и не мог быть моим.
Сомнений нет, но мне нужно было время выяснить наверняка. Эта манипуляция Лики была для отвлечения меня от работы. Очень важных проектов, которые я курировал.
Я дергаюсь в беспокойстве за него. Как многого я не знала и он утаивал от меня.
— Тише, тише, все в прошлом. — спешит успокоить он. — Сейчас все разрешилось, и она не работает больше в нашей компании. И вряд ли будет работать где-то еще. Наш генеральный позаботился добавить ее во все черные списки, какие можно.
— Мне нужно время, подумать. — отвечаю ему, на самом деле мне нужно время переварить его откровения.
Он подносит к губам мою руку, целует пальчики.
— Думай. — отвечает, глядя прямо в мои глаза, а в его взгляде читается "все уже решено".
Медсестра забегает в палату и командует всем посетителям на выход. Посетитель только один. Я смотрю в его удаляющуюся спину, сильный разворот плеч, не сломленный, уверенный. Знаю, никуда я уже не смогу от него уйти. Мой ответ всего лишь оттягивание времени, ни на что не влияющий.
— Счастливая ты. — слышу с соседней койки. Соседка успела вернуться. В какое время, мы, увлеченные собой, не заметили даже.
— Спасибо, — я оборачиваюсь к ней в смущении. Чужое счастье всегда кажется легким. Окружающие могут и не догадываться какой путь нужно пройти до него.
— Муж у тебя любящий, чего тут думать. Прости уж его. И ребеночка хочет. Мой вот только обрадовался, когда узнал, что я ребенка потеряла, а я так ждала его.
48.2
Ее слова откликаются глухой болью в сердце. Так мучительно слышать это, когда я сама, совсем недавно, переживала примет ли Радим нашего малыша.
— Прости за мои слова. Тебе итак нелегко сейчас. Но зачем тебе мужчина, которому не нужен свой ребенок?
— Люблю его. — отвечает она просто и отворачивается к стенке.
Даже не нахожусь, что ответить. Трудно что-либо противопоставить этому аргументу. Даже страшно представить выбор между любимым и ребенком.
Медсестра заходит в палату шурша бумагой, отвлекая от тяжелых мыслей.
— Ну Красновская, счастливица, цветы тебе. — улыбается от души, показывая мне пышный букет крупных, садовых ромашек и голубых гипсофил, обернутых в крафтовую бумагу и перевязанных в тон голубой лентой с красивым бантом. — Кажется, кто-то ждет не дождется пацана. — хихикает она.
Букет действительно похож на любовно обернутый кулек с младенцем, только вместо малыша цветы. Я медленно выдыхаю, как хорошо, что это не красные герберы, а белые, чистые ромашки. Не уверена, что смогу после аварии без содрогания смотреть на алый их аналог. Лежащий Радим и рассыпанные красные цветы по дороге надолго осядут в памяти.
Вечером, после отбоя, Радим снова появляется на пороге палаты. Не знаю чем он подкупил медсестер, но они не мешают нам и не выгоняют его из палаты. Даже моя соседка Лида, с которой мы все же познакомились, решает уйти в столовую с девчонками из других палат, оставив нас наедине.
Как только она выскальзывает из палаты мы как-то сразу притягиваемся друг к другу. Точнее Радим подкатывает к кровати, зарывается пятерней в мои волосы и уже не отлипает. Если можно было бы лечь он бы уместился рядом, но на узкой больничной койке не находится места нам двоим.
Его губы безошибочно находят мои и несколько минут жадно поглощают голодным поцелуем, от которого у меня начинает кружится голова.
— Подумала? — хрипло шепчет он в губы.
Это был нечестный прием. После его поцелуев едва ли
