— Да как вы смеете мною командовать?! Я не знал, что полиция имеет право с утра пораньше стращать приличных людей в их собственных домах! Лучше бы занялись своим делом. Ваша добыча там, в комнате!
Он ушел к себе и громко хлопнул дверью.
Инспектор вздохнул и отпер дверь в спальню Джорджа. Все замерли на пороге. Лишь войдя внутрь и прикрыв за собой дверь, инспектор позволил себе заговорить:
— Вы нашли его именно в таком виде?
— Да, сэр, — ответил Маркус. — Я его не трогал. Чувствуете запах?
— Цианистый калий, — проговорил невысокого роста врач, стоявший справа от инспектора. — Запах очень сильный, за милю чувствуется. Мне тут и делать особо нечего, инспектор. Можно я сразу проведу осмотр — или вы хотите сначала сделать фотографии?
Станислав Оутс повернулся к Кэмпиону.
— Даю вам шанс, дружище. Если вы правы — сейчас самое время доказать.
Кэмпион осторожно шагнул вперед, стараясь не наступать на разбросанные по полу вещи.
Внезапно в дверь громко постучали, и раздался взбудораженный, повелительный голос тети Китти:
— Что стряслось?! Что такое? Я требую объяснений!
Кэмпион обратился к Маркусу:
— Пойди успокой ее — и не впускай cюда, ради всего святого!
Его другу ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Он неохотно вышел из комнаты. Инспектор Редгрейв приоткрыл дверь и подпер ее плечом, чтобы старушка при всем желании не смогла ворваться внутрь.
Как только Маркус вышел в коридор, тетя Китти буквально рухнула в его объятия. Ее синий халат был туго запахнут под самое горло, и хотя спереди кудряшки лежали аккуратно и ровно, сзади волосы были растрепаны: видимо, шум в коридоре застал ее в процессе снятия папильоток.
— Маркус, что случилось?! Что они делают с Джорджем?
Ласково, но прилагая изрядную силу, Маркус повел старушку обратно в ее комнату, одновременно стараясь унять жалобные причитания. В этот момент из комнаты опять выглянул раскрасневшийся Уильям: не увидев в коридоре никого, кроме Маркуса и сестры, он набрался храбрости и подошел к ним.
— Если этот мерзавец сопротивляется, только кликните — я готов помочь, — сказал он. — Что случилось, мальчик мой? Не могут его разбудить?
Маркус размышлял, как лучше преподнести им новость, когда из комнаты миссис Фарадей выскочила Джойс.
— Что такое? Что случилось? Миссис Каролина хочет знать.
Тетя Китти тоже больше не могла терпеть.
— И я требую объяснений! Опять стряслось что-то ужасное, я чувствую! Предупреждала ведь этого юношу… — Она вновь разрыдалась.
— Тетя, миленькая, не надо! — запричитала Джойс, но в ее голосе отчетливо слышалось раздражение. Она обняла Китти и обратилась к Маркусу: — Ну, что случилось? Рассказывай.
— Кузен Джордж умер, — заявил Маркус, совсем позабыв о своем намерении сообщить новость как можно тактичней.
— Умер?! — разинул рот дядя Уильям. — Господи! — Несколько секунд он пытался справиться с потрясением, а потом вдруг улыбнулся. — Допился, мерзавец! Что ж, поделом! Так ему и надо. А нам всем это даже на руку.
Тетя Китти, разделявшая веру своего поколения в то, что смерть мгновенно очищает от порока и грехов любого, даже самого отпетого негодяя, разрыдалась еще громче. Маркус уже хотел вернуться к полиции, но Джойс успела схватить его за руку.
— Это правда? Он умер естественной смертью или?..
— Отравлен, похоже, — сказал Маркус без обиняков. — Только ничего не бойтесь!
Девушка побледнела и отстранилась.
— Опять… Когда же это закончится?
— Что?.. — Дядя Уильям соображал не так быстро, и до него только сейчас дошел смысл последних слов Маркуса. — Отравлен? Хотите сказать, кто-то дал этому типу яд? Опять убийство?! Нет, это уж слишком. Черт знает что такое. Кого-то ждут серьезные неприятности… — Он резко умолк и снова разинул рот. — Господи!
Тетя Китти испустила звук, который, останься у нее хоть малая толика сил, был бы воплем. Но хроническая истерия, как известно, выматывает; Китти пробыла в этом состоянии почти две недели, и силы ее были на исходе. Она безвольно повисла в объятиях Джойс и тихо заплакала. Редкие седые волосы разметались по синему халату.
Вдруг сзади раздались тяжелые шаги: к ним шел инспектор Редгрейв. Его мясистое добродушное лицо светилось искренним интересом.
— Мистер Уильям Фарадей и мистер Маркус Фезерстоун, — сказал он. — Мы будем очень признательны, если вы оба пройдете в комнату. Инспектор Оутс хочет задать один вопрос.
Маркус посмотрел на Джойс, и та кивнула:
— Все нормально, иди.
В спальне покойного Эндрю царила крайне необычная для обители смерти атмосфера. Инспектор Оутс, красный как рак, стоял посреди комнаты и недоуменно взирал на некий предмет, который врач осторожно держал в белом носовом платке. На кровати лежало накрытое простыней тело кузена Джорджа. Однако в поведении присутствующих не было той сдержанности, которую ожидал увидеть Маркус; напротив, казалось, они молча ликуют. Такое же выражение он заметил на лице побитого и изнуренного Кэмпиона, когда тот приехал, и теперь оно появилось на лицах всех остальных. На кузена Джорджа никто даже не смотрел; учитывая обстоятельства, это тоже было весьма странно.
Когда Маркус и Уильям вошли в комнату, инспектор что-то говорил, и они услышали последние слова:
— Ну, теперь мы все знаем. Осталось прояснить только один момент. А, мистер Фарадей, вот и вы!
Дядя Уильям держался на удивление достойно, принимая во внимание только что пережитое потрясение. Он невольно уставился на бесформенную массу на кровати, лежавшую под белой простыней.
Кэмпион, безмолвно сидевший на стуле в дальнем углу комнаты, встал и по сигналу инспектора заговорил.
— Дядя Уильям, — ляпнул он, забыв от волнения, как ему следовало обращаться к этому человеку, — мы почти раскрыли тайну, дело осталось за малым. Мы просим от вас всецелого участия и сотрудничества!
Инспектор Оутс, будь на то его воля, сформулировал бы призыв совершенно иначе, но приходилось признать: слова Кэмпиона сэкономили ему массу времени. Дядя Уильям клюнул.
— Мальчик мой, — тепло проговорил он, — вы всегда можете на меня рассчитывать. Дело это скверное, очень скверное. Джордж был последним негодяем, по нему давно виселица плакала. Но я вовсе не рад видеть его труп под крышей родного дома. Бедняга!..
— Та кошка, про которую вы рассказывали, — осторожно произнес мистер Кэмпион, — она ведь напала на вас здесь, в комнате Эндрю… верно?
Глазки дяди Уильяма забегали из стороны в сторону: он соображал, чем ему может грозить эта беседа. Однако, как он сам говорил, в критических ситуациях в нем иногда просыпалось благородство.
— Верно. Не хочу особо распространяться на этот счет, но вы правы.
— Придя в комнату Эндрю той ночью и открыв дверь своим ключом, вы решили не включать свет, не так ли? — продолжал усталый голос.
— Так, — настороженно ответил дядя Уильям.
— И что произошло?
Дядя Уильям помедлил, осмотрелся по сторонам, и инспектор Оутс поспешил его успокоить:
— Все, что вы сейчас скажете, останется строго между нами, сэр. Даю слово!
Разумеется, дядя Уильям принял эту невероятно щедрую поблажку как должное: всем своим видом он дал понять, что оказывает полицейскому огромную услугу, а не наоборот.
— Вот и славно. Что ж, сказать по правде, Кэмпион, я той ночью был слегка не в себе, если помните. В таком состоянии любому нормальному человеку захочется выпить. Вроде бы я даже говорил вам об этом перед отходом ко сну, верно?
— Говорили, — кивнул Кэмпион, тактично умолчав о характере той реплики.
— Вот именно. — Дядя Уильям поразмыслил, как лучше перейти к самому щекотливому моменту своей истории. — Раздевшись, я понял, что должен во что бы то ни стало промочить горло. Графин внизу был пуст, это я знал, да и бродить по дому, тревожа домашних, мне не хотелось. Тут я вспомнил, что старик Эндрю, мой кузен, тоже был не дурак выпить и держал в шкафу эдакие хитрые книжки с тайниками внутри. Он прятал в них фляги со спиртным, сигареты и подобную мелочь.
Он самодовольно замолчал. Все слушали затаив дыхание.
— В одной из этих книжек — вон в том коричневом томе, если мне не изменяет память, — он всегда держал немного бренди. Внутри книги устроено что-то вроде маленького ящика, понимаете? Ну, мне пришло в голову, что Эндрю мог оставить там спиртное. Ему-то оно больше не пригодится, рассудил я. Ключи у нас одинаковые, вот я и вошел потихоньку — свет включать не стал, чтобы не привлекать внимание полицейских, которые сидели в саду. Шторы были плотно задернуты, да мало ли какая щель осталась…
Он с вызовом поглядел на свою публику: не станут ли смеяться? Никто даже не улыбнулся, все внимательно слушали его рассказ.
