— Нет. Мы бы уже не встретились. Сегодня мы уходим. Все дельфины. Все. Насовсем.
Рука мальчика, гладившая округлую гладкую голову товарища, вздрогнула и обмякла.
— Как насовсем? Почему?
— Чтобы быть подальше от людей. Так сказал Вечный Совет, и все взрослые согласились.
— Но почему?
— Люди зажигают огонь и отравляют воду. Они делают зло. Они опасны для дельфинов, даже когда хотят добра.
— Это неправда!
— Я не знаю. Так говорят взрослые.
— Неправда. Есть плохие люди, но их меньше, чем хороших, честное пионерское!
— А почему тогда хорошие не лечат плохих?
— Как — лечат?
— Если дельфин родится плохим, его лечат, и он становится хорошим. Почему так не делают люди?
— Люди… Мы еще не умеем… А это было бы здорово! Раз — и в больницу! А как вы их лечите?
— Не знаю. Это делают взрослые.
— А почему ваши взрослые не научат наших!
— Говорят, люди неразумны…
Юрка обиделся не на шутку, но, поразмыслив, пробурчал сердито:
— Это все взрослые неразумны. И ваши и наши. Они вечно задирают нос и никого, кроме себя, не хотят понимать.
— Да, — эхом отозвался дельфин, — Они умеют только защищать.
— И ссориться со всеми, — добавил мальчик.
Он сидел, мокрый насквозь, накат шатал его то в одну, то в другую сторону, выскребая снизу гальку и лишая опоры, он порядком продрог, но крепко держал обеими руками голову Свистуна, потому что боялся, что того стукнет о камни.
— Мы будем не такими, когда вырастем. Правда?
— Правда. Не такими.
— Мы будем дружить. Правда?
— Правда. Будем дружить.
Откуда-то издалека, сквозь хриплые вздохи прибоя, донесся высокий вибрирующий звук. Он был едва слышен, но от него начинало зудеть в ушах и ломить виски.
— Это ищут меня. Мне пора уходить.
— Но мы еще встретимся, правда?
— Встретимся. Обязательно. Когда у меня будет имя.
— Но у тебя есть имя!
— Нет. Это матрица. Имя получают, когда становятся взрослыми. Я хочу выбрать имя Уисс.
— Уисс! Странно… Почему Уисс?
— Так зовут моего отца, Я хочу быть, как он. Я приму его имя и бремя бессмертия…
— Уисс — твой отец! Постой… Моя мама… Уисс…
Юркины мысли завертелись колесом, руки выпустили дельфинью голову. А вибрирующий звук тем временем вырос до свиста, смолк и повторился где-то в стороне, значительно тише.
— Мне надо в море. Иначе уйдут без меня. Прощай.
— Постой… Это просто удивительно! Ведь моя мама…
Но дельфин уже не слушал. Он несколько раз примерился, то подплывая к опасному проходу, то отходя к стене волнолома. И вдруг, сжавшись и враз распрямившись, он бросил свое тело длинным прыжком над клокочущим выгибом выхода.
Всего на долю секунды повис он над клыкастой пеной, но именно в эту долю секунды встречная волна сшибла его на лету.
Перекувырнувшись, он отлетел чуть ли не в центр бухты.
Юрка вскочил, и все вопросы разом вылетели из головы.
Вторая попытка тоже не удалась.
Где-то далеко и уже едва слышно проверещал и затих вибрирующий призыв.
И когда после третьей попытки дельфина едва не бросило на валуны, мальчик отчаянно закричал:
— Стой, Свистун, стой же! Не надо! Нельзя так! Нужно вдвоем.
У мальчика не было определенного плана, просто он видел, что дельфину не выбраться одному, просто он верил, что вдвоем легче, что вдвоем ничего не страшно.
Дельфин остановился и доверчиво повернул к Юрке. И столько надежды было в этом повороте, столько веры в человеческую помощь, что отступать было нельзя.
Надо было что-то делать.
И тут Юрке на глаза попалась длинная дюралевая штанга. Еще вчера эта штанга была флагштоком и одновременно маяком их «флибустьерской республики», а сегодня валялась на берегу, потому что вывезти ее не удалось: она не влезла в лодку ни вдоль, ни поперек — заклинивалась в проходе. Штанга заклинивалась в проходе!
Мальчик перекинул штангу наискось через изгиб коварной горловины, стараясь зажать оба дюралевых конца в щелях между валунами. Это удалось не сразу, потому что рычащие волны шарахались взад и вперед, норовя выбить мачту из рук. Но Юрка, пряча лицо от холодных брызг, все-таки сумел попасть противоположным концом шеста в трещину рассевшегося камня. Штанга заклинилась наглухо, соединив по диагонали начало и конец короткого коридора.
Дельфин терпеливо поскрипывал за спиной, но ничего не понимал: техника была не по его части.
— Я пойду по проходу вброд, понимаешь? Он мелкий. Буду держаться за штангу, понимаешь? А ты держись за меня зубами. Изо всех сил. Я буду твоим буксиром, понимаешь?
— Понимаю, — неуверенно сказал дельфин. — А если тебя собьет?
— Не собьет. У меня пятерка по физкультуре. Ты только держись за меня крепче. Вдвоем мы, брат, сквозь все на свете пройдем.
Юрка снял мокрую рубашку и, скрутив ее жгутом, крепко-накрепко завязал на животе. Получился надежный пояс.
Он влез в воду у самого начала хода под прикрытием облупленной бетонной плиты. Здесь только покачивало, но впереди бесился настоящий водоворот.
Дельфин уцепился за пояс и, выгнувшись латинским «S», прижался крепко к мальчишескому телу.
— Готов?
— Готов.
— Поехали!
Ухватившись поудобнее за дюралевый поручень, мальчик с дельфином сделал первый шаг из-за прикрытия.
Волна сразу накрыла их с головой, водяные змеи сдавили, стараясь оторвать от поручня, переломить, оглушить, отбросить, разбить о камни. Босые ноги разъехались на скользком полированном монолите дна, дыхание перехватило, пальцы свело на дюрале мертвой хваткой, и не было сил перехватить штангу подальше.
Закусив губу до крови, мальчик заставил себя сделать еще один шаг. И еще один. И еще…
Тело дельфина, изогнутое вокруг худой Юркиной фигурки, стало напряженней стальной пружины. Плавно выгибаясь, дельфин помогал мальчику делать эти трудные, невероятно долгие шаги. Если бы не он, Юрку переломила бы, наверное, тугая сила водоворота.
Шаг. И еще шаг. Десять сантиметров. И еще десять.
Сердце билось неровными толчками где-то у самого горла. Волна ударила в спину, стальная пружина распрямилась. Юрка совершенно непонятным образом взлетел в воздух и очутился верхом на валуне.
Полуоглушенный, он тер глаза, отплевывался, кашлял и никак не мог опомниться.
И вдруг понял все радостно замершим сердцем.
Они прошли!
Дельфин теперь на свободе…
Море гремело. Могуче и властно сотрясая сушу, горы вздрагивали от вечных ударов прибоя, и белая пена изменчивой пограничной полосой металась между двумя великими мирами жизни.
