— Спасибо, генерал. Я сделаю для вас все, что смогу.
На следующий день, 11 мая, Власов узнал, что дивизия сосредоточилась в семи километрах к северу от Шлюссельбурга и по приказу американцев сложила оружие. Дисциплина находилась на высочайшем уровне, личный состав считал себя интернированным американцами. Между тем Донахью сообщил Власову, что вечером следующего дня район будет передан Советам и что у него все еще нет разрешения на вход в американскую оккупационную зону для Власова и его солдат. Он предложил, чтобы Власов поехал в британскую зону с возвращавшимися к своим освобожденными британскими военнопленными, там он смог бы встретиться и поговорить с британскими официальными лицами. Но Власов отказался и отправился в лагерь дивизии, не в последнюю очередь потому, что в замке становилось все более небезопасно — там постоянно сновали туда-сюда чешские партизаны и советские офицеры. В лагере он узнал о судьбе Трухина и других генералов. Власов и Буняченко сошлись на том, что, если американцы не разрешат дивизии войти в свою зону, можно будет попробовать просочиться в нее маленькими группами.
Во второй половине дня Власов вернулся в замок. Капитан Донахью сказал ему, что командование армии интересовалось, не находится ли Власов в Шлюссельбурге.
— Вы здесь? — спросил он. Власов понимал, что этот храбрый офицер все еще не хочет закрывать ему дорогу к бегству. Однако вновь отказался.
— Я здесь, — сказал он и обменялся с американцем рукопожатием.
Ближе к вечеру Власову пришлось вести переговоры с генералом Райманном и капитаном фон Пастором, представлявшим германский 29-й корпус, разбивший лагерь по соседству с дивизией. Донахью распорядился, чтобы оба соединения получали пищевое довольствие совместно, и потребовал данные о их численности. Дискуссия оказалась бесплодной, поскольку ни немцы, ни Власов не видели смысла в том, чтобы подавать общие данные.[240]
Ближе к 7 вечера того же дня разведывательные дозоры донесли Буняченко о приближении советских танков, и он немедленно перенес штаб дивизии из села Хвоздян в ближайший лес. Буняченко послал за своими полковыми командирами, но они не смогли найти его. 162-я советская танковая бригада встала лагерем на ночь всего не более чем в трех километрах от американских позиций. Поскольку ему не удалось связаться с Власовым, Буняченко поехал прямо на американские противотанковые заграждения и потребовал, чтобы его немедленно отвели к американскому командующему. После долгих переговоров ему сказали, что встреча может состояться не ранее чем в десять часов следующего утра. Тогда и будет принято решение, сможет или нет дивизия проследовать на американскую сторону. Буняченко в любом случае надо было как-то выиграть время. Существовала опасность, что на рассвете Советы двинутся прямо к американским позициям и сомнут дивизию.
На помощь пришел случай. Подполковник Вячеслав Артемьев, командир 2-го полка, занятый поисками штаба дивизии, неожиданно столкнулся с советскими офицерами. Чтобы не попасть в плен, он придумал то, что само пришло в голову, — прикинулся эмиссаром по переговорам. Его тотчас же препроводили к командиру советской танковой бригады полковнику Мищенко. Мищенко повел себя хотя и доброжелательно, но в то же время и покровительственно. Он гарантировал жизнь и свободу тем, кто сдастся добровольно, и потребовал принятия быстрого решения. Он явно ничего не знал о том, что дивизия разоружается и что американцы отказались защищать ее.
Артемьев ответил, что должен обговорить все с Буняченко, и был тут же отпущен. Буняченко отправил Артемьева назад к Мищенко с заданием любой ценой оттянуть решение до 11 часов следующего дня. Для придачи его миссии пущей правдивости он поручил Артемьеву добиваться письменных гарантий и обозначить 11 утра как час сдачи дивизии советской стороне.
В 1 час ночи Артемьев вновь появился в Хвоздяне, где ему предложили ужин. Затем Мищенко написал на листке бумаги нечто вроде справки о предоставлении соответствующих гарантий, поставив условием, что дивизия сдастся со всем своим вооружением. После завершения официальной части Мищенко пустился в мечтательные разглагольствования о том, какая дивная жизнь будет теперь в Советском Союзе, где очень многое изменилось. В итоге, будучи уже совершенно пьяным, он предложил Артемьеву не дожидаться решения Буняченко, а уже сейчас привести к нему свой полк и сдаться. Если он поступит подобным образом, то это послужит для него смягчающим вину обстоятельством и он даже сможет вернуться в Красную Армию в своем прежнем звании. Наконец уже на рассвете Мищенко разрешил Артемьеву уехать. Время удалось выиграть — Советы согласились ничего не предпринимать до 11 утра.
Ночью Власов подготовил меморандум, в котором заявлял о готовности руководителей РОА предстать перед международным судом и о том, что было бы глубочайшей несправедливостью отдать их на расправу Советам, фактически осудив таким образом на смерть. Речь шла не о добровольцах, служивших немцам, но о политической организации, о верхушке оппозиционного движения, которая в любом случае не должна судиться по военным законам.
Донахью немедленно передал текст по рации. Вскоре после этого, однако, ему пришлось сообщить Власову, что верховное командование отказалось предоставить дивизии разрешение на проход в американскую зону и гарантировать личному составу статус военнопленных. Лично он советовал русским просачиваться в американскую зону малыми группами. Самого Власова предстояло направить на переговоры с главным командованием армии в 2 часа пополудни.
В 10 утра Буняченко приняли в замке, где Власов информировал его о решении американцев. Иного выхода, кроме расформирования, не оставалось. Буняченко вернулся в расположение дивизии и отдал последний приказ. После команды «Разойдись!» полностью боеспособная и дисциплинированная боевая часть за несколько минут перестала существовать как единое целое.
Брошенные перед лицом необходимости принятия самостоятельных решений люди поначалу пришли в замешательство. Не стоит ли продолжать продвигаться дальше на юг? Но что потом? Офицеры и солдаты срывали с формы знаки различия, старались раздобыть гражданское платье, жгли документы. В лесу звучали выстрелы — некоторые предпочли покончить с собой, чем продолжать жить в страхе и неопределенности. Иные не могли сдержать горечи, однако никто не упрекал офицеров, которые не были виноваты в катастрофе.
В ту ночь началась большая охота. Специальные команды Красной Армии бросились ловить личный состав РОА, а чехи, еще несколько дней назад приветствовавшие солдат Власова как освободителей, теперь забивали их насмерть или выдавали Советам. Около десяти тысяч человек были убиты или попали в руки Советов. Некоторым удалось на время спастись, достигнув американской зоны, однако более половины таких «счастливчиков» позднее были принудительно репатриированы в СССР.
Около двух часов пополудни из замка тронулась в путь колонна из восьми автомобилей, в качестве сопровождения в голове и в хвосте ее следовали по одной американской бронемашине. В первом автомобиле находились Буняченко и Николаев, которые сумели пробраться в замок с еще несколькими офицерами дивизии. В последнем находились Власов, Антонов, водитель Власова и старший лейтенант Виктор Ресслер, переводчик. Власов оставил Тензорова и некоторых других в замке под защитой Донахью с заданием помочь, чем удастся, личному составу распущенной дивизии. Донахью попрощался с Власовым и выразил свое сожаление, что генерал не последовал его совету, пока еще оставалась такая возможность.
Недалеко от замка колонну Власова остановила машина с находившимися в ней майором Якушевым, командиром мотострелкового батальона из состава 162-й танковой бригады,[241] и капитаном РОА по фамилии Кучинский. Стремясь спасти собственную шкуру, Кучинский обратил внимание Якушева на отъезд колонны. Якушев потребовал, чтобы Буняченко следовал за ним. С ним — освободителем Праги — ничего не случится. Буняченко категорически отказался — он военнопленный американцев и следует в штаб американской армии.
По знаку Кучинского Якушев подошел к машине Власова и резко распахнул дверь. Власов вышел и в сопровождении Ресслера направился вперед к американскому офицеру во главе колонны. Сопротивление было бессмысленным, поскольку все русские офицеры уже сдали оружие. Ресслер попросил американского офицера вмешаться — Власов являлся военнопленным, следующим в штаб-квартиру армии. Американец не понял (или не захотел понять) плохого английского Ресслера, он молча и неподвижно наблюдал за развитием событий.
Увидев, что американец не вмешивается, Якушев наставил на Власова автомат. Власов спокойно расстегнул китель и произнес:
