Эти соображения, а вместе с ними и определенные подозрения, зародились у Пьера Каротта наутро, когда дальнейшие события приняли драматический оборот. А пока никто не обращал внимания на исчезновение одного из собутыльников. Уверяя друг друга в вечной дружбе, пили за здоровье, откупоривали все новые и новые бутылки, Каротт провозглашал тосты, и время летело весело и беззаботно.
Только в четвертом часу утра даже самые крепкие питухи начали отпадать по очереди, засыпая прямо на полу, а к восходу солнца Каротт заметил, что и Мартен, растянувшись в удобном кресле, храпит как гиппопотам.
Почувствовав себя одиноким, поскольку последние полчаса Ян был единственным собеседником, которого он ещё видел напротив себя, француз сделал вывод, что пришло время покинуть гостеприимный кров винного подвала синьора Диаса. Однако из любви к светским развлечениям сделал это не сразу: поерзав на сиденьи, чтоб надежнее сохранить равновесие, налил себе полный бокал пунша, осторожно встал, произнес краткую, но полную юмора речь и единым духом выпил тост за собственное здоровье.
Поскольку несмотря на это никто не проснулся, налил себе “еще капельку”, чтобы избежать возможных недоразумений с несколько отяжелевшим желудком, выпил, вытер рот, и слегка покачиваясь поплыл к набережной, счастливо минуя по дороге скалы перевернутых кресел, рифы порогов и прочие препятствия.
Среди слабого ещё утреннего движения курс он выбрал совершенно правильно, ибо свернув с променады на Кале Монтецума и миновав несколько улиц, спускавшихся вниз, оказался в порту. Свежий, довольно сильный ветер с моря отрезвил его, а небольшая, но быстро растущая толпа на набережной пробудило любопытство. Присоединившись к зевакам, высматривавшим что-то в море в ослепляющих лучах солнца и прикрыв ладонью глаза, он понял, что видит паруса — целую стаю парусов далеко на горизонте.
Легкий и приятный шум в голове не давал ему окончательно в этом убедиться. Но возгласы и крики разраставшейся толпы не оставили сомнений: с запада подтягивалась флотилия вицекороля.
Этот факт заставил его действовать немедленно. Прежде всего поспешил он на палубу “Ванно”, чтоб отдать нужные приказы своей команде, а также предупредить боцманов или рулевых других кораблей о необходимости срочно вызвать всех людей из города; потом бросился обратно в бодегу Диаса, чтобы разбудить капитанов и вместе с ними разобраться в ситуации.
Это последнее намерение оказалось настолько трудно осуществить, что Каротт прибег к помощи прислуги. Пьяных шкиперов перенесли к колодцу, уложили в ряд и до тех пор поливали водой, пока те не протрезвели. Но их было только шесть, считая Пьера. Джервея Мэддока найти нигде не удалось.
Дон Энрикес де Сото и Феран был в гневе. Он плохо переносил морское путешествие, бурные воды Мексиканского залива особенно докучали ему, а теперь, когда он уже видел долгожданный порт, вдруг доносят, что там стоят семь корсарских кораблей. И вдобавок это известие он получил даже не от испанских властей, а с парусной шлюпки английского корабля “Найт”, которая на восходе солнца проскользнула в море боковым рукавом Темеси. Двое прибывших на ней сообщили, что среди корсаров находится и знаменитый Мартен, за которого назначена награда в пятьдесят тысяч песо, и что награда эта причитается им.
Первой мыслью вицекороля было открыть огонь по проклятым бандитам, однако, всмотревшись в план порта, он понял, что таким путем ничего не добьется: вход в бухту был неудобен и мелок, а отмеченный вехами фарватер так узок, что неповоротливые тяжелые каравеллы могли преодолеть его только поодиночке. Корсары же, защищенные со стороны моря жилыми домами и зданиями портовых складов, могли поджечь или затопить своими залпами любой корабль, оказавшийся в пределах досягаемости их орудий. Так или иначе, дон Энрикес вынужден был начать с ними переговоры, тем более что опять начиналась буря.
Переговоры проходили на маленьком островке, расположенном напротив северного края лагуны Тамагуа, меньше чем в двух милях от входа в порт. Со стороны корсаров вел их Пьер Каротт, Тампико представлял перепуганный комендант порта, а дон Энрикес прислал адмирала своей эскадры.
После короткой дискуссии стороны пришли к соглашению. Адмирал от имени вицекороля обещал не атаковать корсаров, если те пропустят эскадру в порт и позволят спокойно причалить к берегу, а сами станут в стороне на якорях и отплывут вечером.
Через час после заключения соглашения первая каравелла уже вошла в бухту, а прежде чем зашло солнце ещё девять других уже стояли вдоль берега, на том месте, которое прежде занимали корабли корсаров. Только три самых больших испанских парусника оставались по-прежнему на внешнем рейде, и как только свита вицекороля удалилась в сторону аламеды, загремели орудия его эскадры.
Это было настолько неожиданно и внезапно, что большинство корсаров не успели даже поднять якоря, когда мачты их уже были сбиты и надстройки охватил огонь. Один из французских фрегатов успел поднять паруса и, несомый ветром, выбросился на низкий южный берег. Несмотря на это, капитан его открыл огонь из всех орудий и успел зажечь флагманский корабль испанцев, что на время смешало нападавших. Но зато два других фрегата корсаров уже тонули, продырявленные тяжелыми ядрами, а когда загремели и тяжелые портовые пушки, гибель остальных стала очевидной и неизбежной.
Следующим эта судьба постигла “Найф”. Мэддок, понадеявшись на своих испанских сообщников и обещания де Сото, которые при их посредничестве получил в обмен за выдачу Мартена, чувствовал себя в полной безопасности. Его фрегат стоял на якоре у северного берега бухты, на гротмачте трепетал английский флаг, поднятый заблаговременно, чтобы его легче можно было различить. Но капитаны каравелл, вопреки всем уверениям и обещаниям вицекороля, не получили инструкций кого-либо щадить. Их перекрестный огонь прошелся по палубе “Найфа” как торнадо, сметя все мачты и едва не расколов корпус надвое. Испанцы стреляли по спасательным шлюпкам, словно по домашним уткам, плававшим в садке, так что мало кто добрался до берега, и всего две сумели проскочить на мелководья в устье Темеси.
Вслед за ними двинулся не пострадавший ещё “Ванно”, и Каротт, минуя “Зефир”, на котором срочно поднимали все паруса, крикнул Мартену, чтобы тот плыл в том же направлении.
Мартен поначалу принял безумное решение выйти на внешний рейд под огнем береговых орудий и прорвать блокаду со стороны моря. Но на этом пути все было против него, даже ветер, который со все большей силой дул с востока, гоня пенистые высокие волны по заливу. Лавировка под этот ветер в тесном проходе между мелями уже сама по себе представляла даже для “Зефира” огромный риск. А сейчас отовсюду гремели залпы, а у выхода его поджидали не меньше тридцати орудий с каждого борта испанских кораблей.
Взвесив все обстоятельства, Ян решил последовать примеру Каротта, хотя не имел понятия, каким же образом “Зефир” и “Ванно” смогут попасть в открытое море. Но во всяком случае пока что он — как и Каротт — оказался вне пределов досягаемости орудий испанцев, которые не отважились преследовать корсаров вдоль западного берега залива, где их каравеллы со слишком большой осадкой могли легко сесть на мель.
Правда, плавание по столь мелким водам и для “Зефира” представляло немалую опасность. С востока подходили тучи, ветер свистел в такелаже, и корабль, подставив волнам борта, раскачивался так резко, что команда едва держалась на ногах.
Мартен знал, на что способен “Зефир” в столь трудных условиях, если не подведет команда. Но сейчас на борту были в основном индейцы и негры, а не его испытанные морские волки. Малейшее опоздание с выполнением маневра, малейшая неточность при перекладке рей могли бросить корабль на рифы, не говоря уже о мелях, которые он мог встретить по пути, летя со скоростью десяти миль в час.
И в довершение всего Мартен не знал толком залива, и единственным ориентиром по этой части мог служить “Ванно”, опережавший его на полмили. Приходилось неустанно следить за его маневрами и целиком положиться на Пьера Каротта, не имея понятия, каковы вообще его намерения и что он сделает в следующую секунду.
