своим баскетбольным ростом он казался выше всех присутствующих в зале на голову.
Из Кремля Белов вышел через Боровицкие ворота, как обыкновенный турист…
XLIII
Кабан позволил себе расслабиться, только когда аэробус А 330 Emirates Airlines, отревев положенное перед стартом, начал свой все ускоряющийся бег по взлетной полосе и оторвался от земли. Только после этого!
Всю дорогу до Шереметьева он постоянно оглядывался, как летчик времен Отечественной войны, ожидающий атаки зависшего на хвосте «мессера». Везший их таксист даже стал посматривать на него с опаской, как на не вполне адекватного пассажира, а Надежда Федоровна, оторвавшись от созерцания двенадцати перстней и колец, украшавших ее пальцы, спросила:
— Дорогой, у тебя что, тик на нервной почве? Еще бы не нервничать! Ведь он вез на себе и в большой туристической сумке триста тысяч баксов, большей частью отобранных у старых и новых русских, а также прихваченных у бестолковых арабов в Алаховке.
Их, то есть баксов, а не арабов, могло быть больше на пятьдесят тысяч, но пришлось дать на лапу, вернее, на лапы таможенникам, чтобы они обеспечили ему и Надежде Федоровне стопроцентно надежный зеленый коридор в аэропорту. Эта сумма позволяла надеяться на его благополучный исход, точнее, улет из России. И, слава богу, он не ошибся — таможня дала добро! Это был как раз тот случай, когда экономить — себе дороже.
Но, во-первых, эти баксы надо еще до аэропорта довезти, пока их не хватились его бригадир и шестерки. Им-то он сказал, что едет с их общаком в Баку, чтобы вложить деньги в покупку нефтеналивного танкера «Дербент». Во-вторых, в любой момент на хвост ему могли сесть фээсбэшники, менты, люди Шмидта и лично Александр Белов, которого Кабйн опасался больше всех перечисленных выше вместе взятых.
Правда, их последняя встреча закончилась с нулевым результатом, но Белов всегда казался ему машиной, нацеленной на безусловное выполнение своих задач, как терминатор или Иосиф Виссарионович Сталин. Поэтому, как говорится, пока не поздно, от греха подальше, к Богу поближе…
Кабан покосился на сидевшую рядом с ним Надежду. Сразу после взлета она уткнулась в глянцевый английский журнал мод «Vogue» и забыла обо всем на свете. Это клево, что она говорит по-ихнему, сам-то он ни в зуб ногой. До чего же хороша баба! Нет, не баба, принцесса Диана! Ее великосветскость вызывала у Кабана суеверную дрожь. Богиня, хоть поклоны бей!
Заметив, что Кабан с обожанием на нее смотрит, Надежда положила журнал на обтянутые юбкой колени и требовательно сказала:
— Кабан, дай мне свой паспорт.
Он вжался в кресло и отрицательно помотал головой, как упрямый конь.
— Ты же знаешь, я не люблю повторять дважды, — она так возвысила голос, что сидевшие впереди пассажиры стали на них оборачиваться.
Под ее тяжелым взглядом он нехотя достал из бокового кармана пиджака свою краснокожую паспортину, а потом, поколебавшись, протянул ей чуть дрогнувшей рукой.
Надежда окрыла первую страницу и несколько раз перевела вгляд с нее на Кабана.
— Так значит ты у нас на самом деле Кабанов Ромео Гаврилович? — спросила она, впрочем, довольно нейтральным тоном.
— Роман Гаврилович, — поправил ее Кабанов, которому этот разговор был как нож острый, ну просто не в тему базар.
Его имя ему самому никогда не нравилось, и Ромео его называла только мама, неслучайно нарекшая свое единственное чадо этим вычурным именем. Он действительно был, как говорится, — плод любви. Правда, отец озаботился только его зачатием, после чего навсегда скрылся с их с матерью семейного горизонта.
В детском саду и в школе все звали его Ромой, а когда он малолеткой попал на зону, то и вовсе забыл о своем имени и стал просто Кабан. С тех пор только менты и прокуроры напоминали ему время от времени, кто он есть на самом деле по паспорту. И вот еще Надежда… Теперь ведь она его засмеет!
Но Холмогорова, вопреки ожиданиям, отреагировала на эту запись совсем иначе.
— Ты знаешь, — сказала она, возвращая паспорт, — есть такое поверье, согласно которому судьба человека определяется его именем? Я тоже в это верю. Кстати, Гаврила Романович был Державин. Почти как ты, только наоборот.
Кабан никогда не слышал о Державине, но виду не подал, а подумал, что неплохо было бы купить диплом об окончании какого-нибудь вуза, например, Московского университета. А еще лучше — западного, какие там у них есть в Америкосии или Англии?
Он представил себе, как возвращается в Россию в мантии и четырехугольной профессорской шапке с кисточкой, а в Шереметьево-2 его встречают удивленные пацаны… И вздрогнул, вспомнив, что теперь пацаны вряд ли будут рады его видеть, то есть рады будут — грохнуть его и закопать где-нибудь в тихом, малопосещаемом месте. Впервые в жизни у него внутри шевельнулось что-то похожее на совесть.
— Знаешь, мне нравится, что ты на самом деле Ромео, — сказала Надежда задумчиво, — но так звать я тебя, конечно, не стану, особенно на людях. Ты у меня будешь Рома, а еще лучше — Хрю-ша, — она засмеялась, свернула «Vogue» в трубочку и шутливо ткнула им в Кабаний бок…
Выйдя из Кремля, Белов остановился. Куда идти, вот в чем вопрос? Что делать, когда ты принадлежишь только себе? Новое, ни с чем не сравнимое ощущение полной, абсолютной свободы охватило его. Казалось, стоит ему взмахнуть руками, и он воспарит над Боровицким холмом, над Москвой, над Россией… И будет лететь долго-долго, пока хватит сил в крыльях.
Может быть, даже до самой Швейцарии, где в кантоне Ури у него когда-нибудь обязательно будет свой дом. Он представил себя седым стариком, рядом на лавочке у стены их шале сидит его жена-старушка, на альпийском газоне кувыркаются их внуки. Интересно, как Оля будет выглядеть в семьдесят лет?
Впрочем, о чем это он? Вот ведь и сбылась его мечта! Судьба дала ему вольную, и он снова стал собой! Белов огляделся по сторонам, стараясь впитать в себя впечатления этого лучшего дня его жизни! Ярко светило холодное зимнее солнце, на бледно-голубом небе не было ни облачка. Напротив него, словно гигантский камень на распу-тьи, ярко белел на припорошенном свежим снегом холме Пашков дом.
Саша знал, что от Кремля во все стороны света разбегаются улицы-дороги. Так по какой же пойти? Вот она, вольная воля — иди, куда хочешь, в любом направлении! И опять он стоит перед выбором, от которого, может быть, зависит вся его дальнейшая жизнь…
Белов заметил, с каким изумлением смотрят на него выходившие небольшим стадом из
