Главным орудием строителей хижины было неистощимое терпение. Сложив стены, они забили щели мхом, натянули вместо кровли замерзшие моржовые шкуры. Ложе устроили из груды камней. Входили, вернее — вползали в хижину по узкой, низкой траншее, но уверяли друг друга, что в новом жилище просторно, уютно и вообще чудесно.
Когда Нансен вставал посередине хижины, между головой и потолком оставалось пространство, позволяющее провести рукой по волосам. Он мог, не сгибая ног в коленях, улечься поперек хижины, упираясь головой в одну стенку, подошвами — в другую. Чего же еще желать?
Началась полярная ночь. Догорел последний отблеск последней зари. Завыла пурга.
Люди, надолго отрезанные от мира, иногда становятся злейшими врагами. Их все раздражает друг в друге. Привычки соседа кажутся глупыми, нелепыми, несносными. Малейшая оплошность одного вызывает вспышку ярости у другого.
Иохансен здорово храпел во сне. Нансену это мешало. Они распороли спальный мешок и сделали из него два. Но каждый отчаянно мерз в своем. Опять сшили общий. Когда храп соседа достигал силы иерихонской трубы, Нансен награждал его тумаками. Но Иохансен только поворачивался на другой бок: стоило ли обижаться на какие-то пустяки, придираться к мелочам?
Нансен старался никогда не напоминать, что он — старший. Они делили пищу, труд, радость и были довольны друг другом.
Когда хижину почти засыпало снегом, у них началось что-то похожее на зимнюю спячку. Еда и сон. Сон и еда. Утром — кусок вареного медвежьего мяса, вечером — кусок жареного медвежьего мяса. Без хлеба, без приправ. Как лакомство — кусочки поджарившегося сала из жировых ламп. Одни и те же разговоры: о доме, о «Фраме» и непременно — о том, какой это остров дал им приют и где он находится. Изредка — вылазка наружу: их зимняя одежда превратилась в лохмотья и не грела.
Даже дневники почти забылись: во-первых, не о чем было писать; во-вторых, в грязи и копоти, когда от прикосновения пальцев или рукава рубахи на листе бумаги оставались пятна жира и сажи, карандаш валился из рук. Мозг работал вяло, не хотелось двигаться, следить за собой.
За стенами выла пурга. День, второй, третий, неделю… Не верилось, что где-то, в каком-то другом мире, люди ходят в театры, носят чистое белье, нюхают цветы, умываются с мылом, зажигают электрический свет.
Тот бесконечно далекий мир вспоминался как сон, как сказка…
Неразгаданная загадка
Потрескивает жировая лампа. Фитили, свернутые из аптечных бинтов, чуть освещают хижину. Пахнет угарным чадом горелого сала. Этот запах держится даже в самые сильные метели.
Стены покрыты иголками инея: внутри никогда не бывает так тепло, чтобы не замерзала вода. На потолке слышно шуршание, будто там кто-то возится.
Яльмар сладко похрапывает в спальном мешке. Нансен, то и дело отбрасывая назад длинные, до плеч отросшие волосы — стричь их не стоит, так теплее, — царапает карандашом на грязном листе бумаги:
27 ноября. «Погода ветреная, снег крутит и хлещет тебе в уши, едва высунешь голову из лаза. Серо и пасмурно. Сквозь снежную мглу глаз едва различает у подошвы обрыва черные камни морены, а над ними угадываешь темную стену утеса; куда ни обернись — к морю или в глубь фиорда, — везде все та же тяжелая, свинцовая мгла. Ты отгорожен от всего мира, замкнут в самом себе. Ветер налетает резкими шквалами и гонит перед собой снег. А наверху, над гребнем скалы, он свищет и воет в трещинах и углублениях базальтовых стен; эту нескончаемую песню пел он в течение минувших тысячелетий и будет продолжать еще много грядущих. И снег кружит в своей вечной пляске, невзирая на смену времен».
Шуршание и возня на крыше усиливаются. Это голодные песцы — шкодливые полярные лисицы. Они грызут моржовую шкуру, которой покрыта хижина.
Нансен расталкивает Яльмара:
— Слышите?
Тот прислушивается:
— Проклятые твари!
Оба выползают из траншеи. К стене прислонены ободранные медвежьи туши. В полутьме кажется, что они подняли лапы.
Песцы, увидев людей, прыгают с крыши и нехотя трусят рысцой прочь. Ночь вьюжная, но не очень морозная.
Люди начинают метаться на открытом месте перед хижиной. Они бегают взад и вперед, чтобы согреться. Неясно мерцают во мгле снежные уступы. Вспыхнуло северное сияние. Теперь лед кажется сверкающим мрамором какой-то неведомой, давно остывшей планеты, на которой замерла жизнь.
Нет, не замерла! Ее представители тут как тут. Песцы вернулись и подняли злобный вой. Им, видите ли, мешают люди!
— Ну погодите!
Иохансен принялся ворочать камни: он давно собирался смастерить ловушку для песцов, которых люто ненавидел. Эти твари тащили решительно все. Они уволокли мотки стальной проволоки, запрятанную в парусиновые мешочки коллекцию камней и мхов, куски бамбука, гарпун. Потом похитили термометр. Нансен еле разыскал его глубоко в снегу. Термометр стали класть под камень. Но песцы, поднатужившись, отодвинули камень и снова стащили термометр, на этот раз безвозвратно.
Провозившись часа два, Иохансен сказал, что ловушка готова. Он возлагал большие надежды на камень, который должен был сплющить лисицу, едва та цапнет приманку и сшибет подпорку.
Только что они вернулись в хижину — бух!
— Ага, попалась, кумушка! — Торжествующий Иохансен бросился к выходу.
Как бы не так! Под камнем — ничего, а песец удирает с подпоркой и приманкой в зубах. Назавтра исчез парус.
— Яльмар, песцы мстят за ловушку! — подтрунивал Нансен.
Хорошо, что парус по дороге развернулся и звери не могли его далеко унести. А несколько дней спустя Иохансен, выйдя из хижины, тотчас вернулся с криком:
— Они стащили каяк! Я перестреляю этих жабьих выродков!..
Но на этот раз песцы были ни при чем: каяк унесло штормом. Он валялся на берегу в нескольких сотнях шагов от хижины.
— Кажется, становится чуть-чуть ветрено, а, Яльмар? Или вы не находите? — заметил Нансен.
Наступил декабрь. Приближались зимние праздники — рождество и Новый год.
«Мысли мои далеко… Вот в зимний вечер сидит она при свете лампы и шьет. Возле нее стоит, играя с куклой, девчурка с голубыми глазами и золотистыми волосами. Она нежно смотрит на ребенка и гладит его по головке. Глаза ее увлажняются…
Иохансен лежит рядом со мною и спит. Он улыбается по сне. Бедняга, он, наверное, сейчас дома, празднует рождество с теми, кого любит.
Хорошо бы проспать всю зиму в берлоге, как спят бурые медведи. А весной проснуться — и домой!»
Новый год. Они готовятся его встретить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
