Сверх того, я желал сообщить Вам некоторые мои соображения насчет церковной отечественной музыки, но теперь оставляю это до приезда Ивана Григорьевича Татаринова, которого прошу по возвращении навещать меня, и тогда, сообразя еще более все, относящееся к этому предмету, буду иметь честь представить Вашему высокопреподобию плод посильных трудов моих».
Мысль об удалении на жительство в безмолвие не оставляла архимандрита Игнатия. В переписке, оставшейся по кончине его, находим мы письмо его к игумену Валаамского монастыря Дамаскину, писанное в 1853 году сентября 25–го дня. Он пишет:
«Ваше высокопреподобие, честнейший отец игумен Дамаскин!
В сих строках продолжаю мою беседу с Вами, начатую в святой обители Вашей. По приезде моем в С. — Петербург был я у его высокопреосвященства митрополита Никанора. Он хотя ничего не сказал определенного относительно помещения моего на покой в Валаамский монастырь, но, как видится, он не будет этому противиться, потому что спрашивал, имеется ли там удобная келья для моего помещения.
С моей стороны намерение мое оставить настоятельство, к принятию которого я вынужден был необходимостию, есть намерение решительное. Остаток дней моих желал бы провести в Валаамской обители, только в случае невозможности поселиться в ней, — имею в виду Оптину пустыню. Последняя представляет больше выгод в материальном отношении: там климат гораздо благораствореннее, овощи и плоды очень сильны и в большем количестве, но Валаам имеет бесценную выгоду глубокого уединения. Сверх того, сухие и теплые келии (так как я из келий выхожу только в хорошие летние дни, а весною, осению и зимою почти вовсе не выхожу) могут и в материальном отношении много облегчить для меня пребывание на Валаамском острове.
Посему предоставив Самому и Единому Господу исполнить во благих желание раба Его и устроить мою судьбу по святой Его воле, с моей стороны считаю существеннейшею необходимостию для благого начала и окончания этого дела войти в предварительное объяснение, а за объяснением и соглашение с Вами, отец игумен.
Как лично я Вам говорил, так и теперь повторяю, что все доброе, все душеполезное, которое по милости Божией может произойти от сего начинания, вполне зависит от нашего единодушия о Господе, то есть единодушия Вашего и моего. Господь, сказавший своим ученикам в окончательные минуты Своего земного существования: Мир Мой даю вам, мир Мой оставляю вам, силен и нам даровать Свой мир, если мы будем учениками Его, стремясь исполнить Его волю, а не свою. На сем камени мира, который сам утверждается на камени заповедей Христовых, основываясь, имею честь представить на благоусмотрение Ваше следующие мои рассуждения.
Во — первых, скажу Вам, что из всех известных мне настоятелей, по образу мыслей и по взгляду на монашество, также по естественным способностям, более всех прочих мне нравитесь Вы. К тому надо присовокупить, что по отношениям служебным, как я Вам, так и Вы мне, давно известны. Сверх того, я убежден, что Вы не ищите никакого возвышения, соединенного, разумеется, с перемещением в другой монастырь, но остаетесь верным Валаамской обители, доколе Сам Господь восхощет продлить дни Ваши. Далее: как я выше сказал, по моей болезненности долговременной и сообразно ей сделанному навыку, я выхожу из келии только в лучшие летние дни, а в сырую погоду и холодную пребываю в ней неисходно, то по сему самому жительство в ските было бы для меня более сродным и удобным.
Самая тишина скита, в который навсегда воспрещен вход женскому полу, совершенно соответствует требованию моего здоровья и душевному настроению. Скит защищен отовсюду древами от ветров. Это бы дало мне возможность поработывать хотя в летние дни, что существенно нужно по моему геморроидальному расположению, на ветру же я не способен трудиться, потому что при малейшем движении от крайней слабости покрываюсь испариной и подвергаюсь простуде.
При Вашей опытности Вам понятно, что вслед за помещением моим в скит многие захотят в оный поместиться. Следовательно, если Вам внушит Господь расположение поместить меня в скит, то необходимо Вам снизойти немощи моей и, может быть, и других, подобных мне немощию. Испытав себя, я убедился, что одною растительною пищею я поддерживать сил моих не в состоянии, делаюсь способным только лежать в расслаблении.
Вы, конечно, замечаете, что и братия, в настоящее время живущие в скиту, отягощаются такою малопитательною пищею и к обеду наиболее приходят в монастырь. Удобное прежнему крепкому поколению соделалось неудобным для настоящего немощного поколения. Поелику же Вам не безызвестно, что суббота, пост и прочие внешние подвиги и наблюдения установлены для человека в помощь его душевному деланию, а не человек для них, то не заблагорассудите ли ввести в скит Валаамский постановления Оптинского скита, основательность которых и благоразумная сообразность с немощию настоящего поколения доказывается тем, что Оптин скит изобилует избраннейшим братством, весьма много способствующим к цветущему благосостоянию скита и самого монастыря.
Это избранное братство состоит из нескольких настоятелей, живущих на покое, и из нескольких лиц образованного светского круга. Будучи слабее телосложением, нежели простолюдины, они не способны к сильным телесным трудам и подвигам, зато способнее к подвигу душевному и к занятиям, требующим умственного развития. Вам известно, что святыми отцами подвиг инока судится по тому, что он имел в миру и к чему он перешел, вступив в монашество, по этому расчету лица вышеупомянутые, живущие в Оптином скиту, перешли к большему лишению, нежели те, которые в монастыре имеют, пожалуй, лучшую пищу и одежду, нежели какие они имели в миру.
Также Вам известно, что отцы древнего Скита Египетского не считали уже того подвига подвигом, о котором узнавали люди, а оставляли этот подвиг, вменяя его в грех (Патерик скитский, буква „С“, в статье о Сисое Великом). Так думали и поступали святые отцы, желая приносить себя в жертву всецело Богу, а не человекоугодию и тщеславию. С сожалением я увидел, что некоторые журналы провозгласили печатно о строгости поста в Валаамском скиту в решительную противоположность Евангелию, которое повелевает, чтобы пост и прочие подвиги благочестия совершались в тайне (Мф. гл. 6), не только совершались в тайне, но и были скрываемы со всевозможною тщательностию, иначе не могут быть истолкованы слова: тыі же постяся, помажи главу твою и лице твое умыій (Мф. 6; 17).
Великие св. отцы весьма заботились о том, чтоб не только подвиги их, но и самые чудеса были прикрыты неизвестностию во время их земной жизни, и позволяли ученикам своим сказывать о них только после смерти их. Св. Исаак Сирский говорит в первом своем слове, что не обретается человек, могий терпети честь, ниже аще кто нравы равноангелен будет. Самому апостолу Павлу дадеся пакостник плоти для охранения его от превозношения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
