человек крепок. Исправлять все-таки труднее, чем предвидеть. Силы, развитые Рыскуловым, административным приказом, к сроку такому-то, не обуздать. Тем более не подрубить под корень. Предстоит борьба терпеливая, упорная — многомесячная.
Голос дружеский Москвы. Восьмого марта ЦК коммунистов сообщает в Ташкент:
«На территории Туркестана должна существовать единая Компартия с Центральным Комитетом во главе… Туркестанская партия входит в состав Российской на правах областной организации»…
Недвусмысленное такое же «нет» тюркской автономии, «Тюркской республике». По причине неумолимой — отсутствию в природе тюркской нации.
Рыскулов резонов никаких во внимание не берет. Ни-ни, не слышит! Никто так не глух, как тот, кто слышать не хочет… Шумное окружение Рыскулова в ход пускает нехитрую выдумку: «В центре настоящей правды не знают. Турккомиссия пользуется… Надо собирать делегацию для защиты тюркского дела!»
Прямого сговора нет. Просто у многих, очень многих, свои интересы в священном «тюркском деле». У Турара Рыскулова. У Мадамин-бека, Курширмата, Халходжи — курбашей, предводителей басмаческих. У тихого американца — консула и майора разведывательной службы Роджера Тредуэлла. У английского джентльмена, полковника Бейли, с компаньонами Блеккером и Маккартнеем. У полковника царской службы Соколова[34]. У самого атамана Дутова…
С осени семнадцатого жизнь часто сталкивает комиссара Куйбышева с атаманом, полковником, теперь генералом Дутовым. Так, в защиту «тюркского дела» монархист Дутов трогательно взывает к курбаши Иргашу, «командующему армией пророка» в Фергане:
«Еще летом 1918 года от вас прибыл ко мне в Оренбург человек с поручением связаться и действовать вместе. Я послал с ним вам письмо, подарки: серебряную шашку и бархатный халат в знак нашей дружбы и боевой работы вместе. Но, очевидно, человек этот до вас не дошел. Ваше предложение работать вместе мною было доложено войсковому правительству оренбургского казачьего войска, и оно постановлением своим зачислило вас в оренбургские казаки и пожаловало вас чином есаула.
В 1919 году летом ко мне прибыл генерал Зайцев, который передал ваш поклон мне. Я, пользуясь тем, что из Омска от адмирала Колчака ехала миссия в Хиву и Бухару, послал с нею вам вновь письмо, халат с есаульскими эполетами, погоны и серебряное оружие и мою фотографию, но эта миссия, по слухам, до вас не доехала.
В третий раз пытаюсь связаться с вами. Ныне я нахожусь на границе Китая, у Джаркента. Со мной отряды всего до 6000 человек. Теперь я жду только случая ударить на Джаркент. Для этого нужна связь с вами и общность действий. Буду ждать вашего любезного ответа. Шлю поклон вам и вашим храбрецам».
Куйбышев в состоянии сравнить, знает в подробностях военные действия на Волге — от верховьев до устья, в барханах Закаспия, теперь в благодатной Фергане. Не военные операции, не фронт — басмачи! Бессмысленное, чудовищное надругательство над жизнью, над вечными ценностями человека. Ночи, захлебывающиеся предсмертным криком «вайдот!». Отрезанные, выставленные напоказ головы. Искромсанные тела. Колодцы, забитые детскими трупами.
Атаман Дутов — командующему армией басмачей: «Шлю поклон вам и вашим храбрецам…»
Член Военного совета Куйбышев — командующему кавалерийской дивизией, направленной им в Фергану: «Ваши меры по организации Советской власти и оказанию помощи разоренному населению одобряю. В этом направлении сейчас должна вестись работа политотдела и всего военного аппарата… В свободное от боевых действий время должны помогать местному населению в хозяйственных занятиях. Прошу строго руководствоваться письмом Владимира Ильича Ленина «Товарищам коммунистам Туркестана».
По давнишнему своему правилу обязательно быть в самом трудном месте и на равных делить опасность, тяготы с бойцами Куйбышев отправляется в Фергану. С ним и Новицкий.
Позиций, зримых линий соприкосновения вовсе не существует. Из густой, плотной темноты южных ночей в тридцати-сорока местах одновременно выносятся тысячи бородатых всадников. Умелых, отчаянных, люто взнузданных курбашами, белыми офицерами, английскими инструкторами. Обуздать, победить басмачей можно только внезапными, упреждающими ударами. На перехват, когда группируются для очередного разбойного набега. Еще помнить обязательно надо: далеко не все басмачи — враги неисправимые, безнадежные. Туркмены говорят: «Меняются ночи — меняются мысли». Если суметь расслоить, снять обиды…
В этом направлении Куйбышев идет далеко. На вздорные слухи, разговоры — «сбивается-де главный комиссар с революционной ноги, уступает!..» — нисколько внимания не обращает. Старым владельцам отдает назад конфискованные вакуфные земли. Снимает запрет со «старометодных» школ. Со старой судебной системы. Частично восстанавливает суды казиев. Из органов управления совсем беспощадно изгоняет людей заслуженных, своих — коммунистов, ну, несколько согрешивших против коренного населения… Заменяет вовсе неопытными беспартийными мусульманами.
В хорошо знакомую ему по Волге Татарскую бригаду Валериан Владимирович вливает сотни узбеков, таджиков, киргизов, казахов. Формирует мусульманские отряды самообороны, партийные дружины. Под началом самих же мусульман. Обыкновенных, всем знакомых кетменщиков, поливальщиков, рудокопов, кустарей. Таких, как Хайдар Усманов из Ходжента, Камбарли Алиев из Андижана, Кабир Кадыров из Сулюкты, Джурабай Мухамеджанов из города Скобелева. Класс против класса.
В гроссбухе, позаимствованном в одном из коммерческих банков, сейчас достоянии штаба Туркестанской кавалерийской дивизии, две записи бумаг исходящих:
«Ташкент. Редакции газеты «Известия крайкома коммунистов и ТуркЦИК».
Реляция члена Реввоенсовета Куйбышева В. В., заместителя командующего войсками Новицкого Ф. Ф.: «Утихла вечно волновавшаяся Фергана, а измученное долгой борьбой население восторженно приобщается к новому, социалистическому строительству».
«Москва. Кремль. Товарищу Ленину В. И. Лично.
Приветственное слово коммунистов-большевиков, революционных бойцов 2-й кавалерийской Туркестанской дивизии товарищу Ильичу по случаю 50-летия со дня рождения. С пожеланиями на светлое будущее».
«Утихла Фергана». Ни больше ни меньше — утихла. Бородатые всадники при солнечном свете рассчитываются на десятки, сотни — чинно являются с повинной. Сдается в плен часть курбашей. Из видных. С самим Мадамингбеком во главе. Успех большой, огромный. Только за взятым перевалом еще много других. Вздыбятся на долгом пути горы, скалы, почти недоступные. Сойдутся сумрачные теснины.
За весенним успехом в Фергане будет июньский мятеж в Семиречье, захват крепости Верный. Реальных воинских сил, на которые можно опереться, нигде поблизости у Реввоенсовета фронта нет. Большевики знают оружие более верное, действия безотказного — слово. Правдивое слово! Приказ Реввоенсовета своему уполномоченному Дмитрию Фурманову, комиссару, писателю: «Действовать на расслоение разнородных сил верненского гарнизона».
На восьмой день мятеж ликвидирован. Без единого выстрела. Без единой жертвы. Куйбышев по прямому проводу Фурманову: «За все время событий мы с удовольствием наблюдали Вашу энергию и такт…»
Будет во времени более далеком авантюра, затеянная бывшим турецким министром, «главнокомандующим всех войск ислама» Энвер-пашой. «Энвер, — обнадеживал главных лондонских нанимателей британский генеральный консул в Кашгаре Эссертон, — намечает создание великого мусульманского государства в качестве буфера против России. Под его зеленым знаменем более пятидесяти тысяч фанатиков…»
Авантюра есть авантюра. Четвертого августа двадцать второго года в бою у кишлака Оби-Дора, вблизи афганской границы,
