23
Право же, очень хорошо, что в кабинете начальника политотдела окно занимает почти всю стену, а белые шторы всегда раздернуты. Просторная комната полна света. На душе легче и спокойней становится, особенно когда чувствуешь за собой вину. Не в темницу идешь для разноса, а на деловой чистосердечный разговор.
Подполковник Дербаносов расспросил Сысоева и Агаджанова о подробностях операции, о том, как действовал каждый комсомолец. Какие просчеты были допущены?
— Этот… Расстрига на моей совести, — хмуро произнес Олег. — Сообрази я сразу, успели бы догнать.
— Жаль, конечно, что не взяли его, но не это главное. Суть в том, что шайку мы обезвредили. Третий сообщник теперь известен милиции. — Дербаносов умолк, вопросительно глядя на Агаджанова. — А вы что скажете?
— Скверно, товарищ подполковник. Совсем скверно!
— Это вы о Тверцове?
— Не прощу себе, зачем его вперед пустил! Говорит, место знаю. Раз знаешь — веди. Не подумал, что бандит может оказаться там.
— Мысли чем-то заняты были?
— Так точно, товарищ подполковник. Все прикидывал, покупать второй чемодан или одного хватит.
— Да, — кивнул Дербаносов. — В этом ваша промашка, и наша тоже. Верно, Олег Иванович?
— Я о чемоданах не думал.
— Видели мы с вами, что Агаджанов и некоторые другие старослужащие на домашний лад перестроились, а действенных мер не приняли.
— Товарищ подполковник, прапорщик Сысоев беседовал со «старичками». Со мной в том числе, — возразил Агаджанов.
— Значит, не нашел самых верных слов.
— И слова хорошие были. Только как-то мимо ушей они… Да и не маленький я, сам соображать должен…
— Понимаете, какая вещь! — невесело усмехнулся Дербаносов. — Формально вам отвечать вроде бы не за что… Разве только за свидание с Дорой. Да и то вы с разрешения командира из дежурки ушли. Получается, что и проступок-то невелик. А служили вы хорошо, безупречно служили, этого не зачеркнешь. Так что покупайте себе второй чемодан и отправляйтесь…
— Не нужен мне чемодан, товарищ подполковник! На той неделе собрание, а я уеду, камень на душе увезу. На всю жизнь! Разрешите мне остаться?
— Не горячитесь, Агаджанов, я ведь вас не упрекаю… До собрания остаться хотите, комсомольцев послушать?
— Совсем хочу. — Сержант поднялся, вытянулся. — На сверхсрочную буду проситься. Или в школу прапорщиков, как Сысоев. Если доверите…
— Да вы сидите. Хорошо подумали, Агаджанов?
— Дома жизнь спокойная, товарищ подполковник. А здесь еще трудности… Я, может, не убедительно объясняю, только все равно не уеду теперь отсюда. Не возьмут на сверхсрочную — буду в порту работать. В бригаду Тверцова пойду, чтобы со спокойной совестью… А может, все-таки оставите на сверхсрочную? — с надеждой посмотрел он на Дербаносова.
— Товарищ подполковник, я поддерживаю, — сказал Сысоев. — Горьким опытом научен сержант.
— А чемодан-то как же? — улыбнулся Дербаносов.
— Да выброшу я все барахло!
— Не надо. Чемодан сам по себе вещь полезная. А рапорт подавайте, если решили. Я поговорю с полковником.
Из кабинета начальника политотдела Олег вышел, когда уже смеркалось, в длинном коридоре зажглись электрические лампочки. Едва открыл дверь в свою рабочую комнату — услышал телефонный звонок. Лейтенант-инструктор, стучавший на пишущей машинке, указал подбородком:
— Возьми трубку. Пять раз тебя спрашивали. И все женщина.
— Прапорщик Сысоев слушает.
— Олег! — узнал он взволнованный голос Жени. — Олег, ты способен меня простить?
— За что?
— За вчерашнюю глупость… Боже мой! Мы только что ходили к Алеше.
— Как он?
— Спит. Врач сказал, что слаб очень. Не меньше месяца продержат его.
— Откуда ты говоришь?
— От себя. Из конторы плавстройотряда. Из комсомольского штаба, — уточнила она. — Иначе к вам не дозвонишься.
— Пользуешься служебным положением? — улыбнулся Олег.
— Спасибо! — радостно прозвучало в ответ.
— Почему? Чем заслужил? — не понял Сысоев.
— Потому что шутишь! Значит, не сердишься!
— Я сейчас иду! К тебе. Можно?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— И я тоже. Бегу! Олег, милый, где встретимся?
— На дороге! — ответил он.
1978
Афганские перевалы
1
Сведения, которые Абдул Махмат получил от надежных людей, были настолько необычны и важны, что он решил без промедления отправиться в горы, хотя сам не ходил к моджахединам[2] уже давно. И возраст не тот, чтобы отмеривать ногами большие расстояния, и рисковать не хотел, не имел права. У него было двое связных — мужчины молодые и быстрые. Имелся тайник, который раз в неделю навещали посланцы с гор. А сам Абдул Махмат должен был вести тихую жизнь, не привлекая внимания, не возбуждая подозрений. Давать задания агентам, получать от них сообщения, слышать и видеть все, что происходит в городе, переправлять информацию по назначению — вот круг его обязанностей. Для других дел были другие люди, Абдул их не знал.
Каждый день несколько часов просиживал он в дуканах, куда с стекались все новости, степенно беседуя со своими сверстниками. Каждую пятницу бывал в мечети на проповеди муллы. Жители соседних улиц давно привыкли к Махмату, молодые сотрудники царандоя[3] почтительно здоровались с ним. Ну а в том, что к нему в скорняжную мастерскую часто заходят посетители, не было ничего удивительного, настораживающего. Наоборот, странно, если бы не заходили.
Руководство в Пешаваре[4] очень ценило Махмата это — ему было известно. Еще бы не ценить им, скороспелым политикам, самозваным «вождям», укрывшимся вдали от выстрелов, хорошо законспирированного резидента, находящегося в самом центре событий, да еще имевшего военное образование. Правда, военную школу Махмат закончил давно и служил потом недолго — необходимости такой не было для обеспеченного человека, — но знания-то остались. Там, в Пешаваре, не скупились на оплату, деньги текли на его счет в надежном европейском банке, пережившем две мировые войны. Если в ближайшие годы не удастся возвратить себе власть и землю, Махмат сможет выйти из этой игры, уехать на отдых. Осталось у него кое-что и от прошлого состояния. Но пока есть здоровье и силы, он будет бороться с теми, кто отнял его собственность, отобрал прекрасную виллу в зеленой долине возле Кабула, где Махмат рассчитывал провести в тишине и спокойствии остаток своей жизни.
Гордился Абдул Махмат тем, что знаком с одним из богатейших людей мусульманского мира, с Сабхатуллой Моджаддади, владельцем огромных угодий, на которых до Апрельской Революции трудились десятки тысяч дехкан. Теперь Моджаддади возглавляет «Фронт национального освобождения Афганистана», стал руководителем организации «Братья мусульмане» и ее филиала «Мусульманская молодежь». Абдул Махмат верил в него: этот человек не захочет терять то, что у него было, не отступит от борьбы, заплатит все, что причитается, своим надежным сторонникам. Моджаддади знает: его давнишний друг живет сейчас под чужим именем в большом городе, поставляет важные сведения, необходимые дли руководства движением, для их заокеанских покровителей.
Абдул Махмат старался быть очень осторожным. Нет, не отправился бы он без крайней надобности в дальний путь, лишь важность и срочность полученных известий толкнули в дорогу. А точнее, мысль о том, что моджахедины в горах не осознают, не поймут особенностей его сообщения, ничего не сделают, чтобы сорвать замысел кафиров.[5] Молодежь не разбирается в тонкостях политики. Этим головорезам лишь бы стрелять… А пока сведения попадут в Пакистан, к руководителям, пока там разберутся, поспорят, примут решение — будет уже поздно.
